Удрать не удается — все-таки лошадиные дозы снотворного совсем не полезны для организма. Следующие сутки я полулежу в чужой машине, прикованная наручниками то к сыну секретаря, то к нему самому, в зависимости от того, кто за рулем. Мы едем по проселочным дорогам, избегая трасс, и пейзаж за окном неуловимо меняется проваливаюсь в сон, то выплываю в реальность. Когда не сплю, то смотрю в окно, набрасываю планы побега, но отметаю из-за ненадежности. С такими вводными шансов на удачу совсем немного. Увы, сейчас не время для риска.

И для самобичевания, кстати, тоже. Но я решаю, что немного-то можно. В профилактических целях.

В самом деле, у нас война, а я, дура, расслабилась! Наследила в Рейхе по самое не могу, а потом и в Москве продолжила!

Георгий Николаевич так и не рассказал, чем именно я привлекла внимание Гитлера, но я и сама могу составить цепочку: засветилась во время убийства адмирала Канариса в Фюрербау, потом покушение в пивном баре Бюргербройкеллер, потом Глайвиц, там же остались наши документы. Последнее — это информация о будущих покушениях на фюрера, она тоже могла попасть не в те руки.

Светлость в свое время как раз и вычислил меня из-за подозрительной осведомленности насчет этих самых покушений. Вернее, это стало последней каплей. А что, если и в случае с фюрером все вышло именно так? Военная разведка добыла список с покушениями, сопоставила это с Мюнхеном и Глайвицем и пришла к шизофреническому, но единственно верному выводу, что я не из этого мира? Смотрела я, помнится, передачу, где говорилось про оккультизм в Третьем Рейхе — правда, шла она по РенТВ. Но в этом мире магия реальна, и нацисты вполне могут заниматься даже такими маргинальными для современной магической науки явлениями, как попаданцы в прошлое. Тогда им будет очень, очень заманчиво такого заполучить.

Но есть и второй вариант: Гитлера заинтересовали танки, самолеты и автомат Калашникова. Только мне кажется, из-за этого никто не стал бы меня похищать. Сама-то я ничего не придумываю, на моей стороне только продвижение чужих изобретений «в массы». Похищают инженеров, но не пиар-менеджеров.

Так что вопрос, а для чего я понадобилась фюреру, причем живой, а не чучелом, остается открытым.

Георгий Николаевич сам не знает ответ — нацисты перед ним не отчитывались. У меня складывается впечатление, что спрашивал он это не то для поддержания разговора, не то потому, что рассчитывал собрать информацию и продать меня подороже.

Мне кажется, что именно этим он и занимался на своем посту: продавал секреты чужим разведкам. Не только фрицам. Доказательств у меня нет, ноя почти уверена, что он лавировал между нашими, немцами, англичанами, французами и еще невесть кем. А когда понял, что до него вот-вот доберутся, схватился за самое выгодное предложение. Да, оно включало меня, но подумаешь! Остальные варианты наверняка были еще хуже.

— Поймите, княгиня, я не испытываю неприязни лично к вам, — убеждает меня секретарь во время редких остановок. — И я уверен, что агенты абвера вас не убьют. Мне сорок раз повторили, что с вашей головы волос не должен упасть. Умоляю вас, воздержитесь от глупостей, так будет лучше для всех. Мы уже почти добрались.

Не до Берлина, конечно. До линии боевого соприкосновения. Машину должны встретить в «серой зоне», потом меня заберут фрицы, а Георгий Николаевич с сыном… исчезнут. Растворятся в неизвестном направлении. И мне интересно, где они потом всплывают: в какой-нибудь Аргентине или в ближайшем овраге.

Им тоже. Наверно.

Любезные рассказы о том, что мой ребенок в порядке, все эти просьбы сотрудничать — это всего лишь попытки смягчить ситуацию, подстелить соломки. Угодить и этим, и тем. Но получается плохо, не помогает даже слабый ментальный дар секретаря. И даже от попытки напасть я отказываюсь не из-за этих рассказов и увещеваний, а по причине плохого самочувствия.

Единственное, что я все-таки спрашиваю, относится ли Георгий Николаевич к народовольцам. Очень мне интересно, действительно ли они стакнулись с нацистами. А если да, то как идеи спасения России от монархии соотносятся с планами Гитлера в отношении славян.

Удивительно, но я даже получаю относительно честный ответ: сам Георгий Николаевич к народовольцам не относится, но такие знакомые у него имеются. В прошлом веке такие идеи были в моде среди «просвещенных» слоев общества, но в двадцатом веке на одного идейного народовольца, радеющего о благе общества, приходятся двадцать, а то и тридцать «на зарплате». Такого процента как раз достаточно, чтобы втягивать во все это молодежь. Но с этим у них сейчас непросто из-за ужесточения государственной политики в отношении терроризма и из-за войны.

— А к светлости-то что они прицепились? К Степанову? — спрашиваю я, позабыв и про наручники, и про Гитлера. — Почему он так всем мешает? И этим, и тем! Я, может, с самого начала пытаюсь это понять!

Жаль, что сам Георгий Николаевич не забывает про то, кто из нас в плену. Но все-таки отвечает, неохотно, уклончиво: Степанов для Алексея Второго как Меньшиков для Петра Первого, только без клептомании. И не на виду, а в тени. Спокойный, незаметный и тихий, но мешающий уже тем, что многие хотели бы видеть на его месте своего человека. Отсюда и покушения со стороны народовольцев, и фокусы с мышьяком со стороны британской разведки.

Но сам секретарь Степанова никогда в этом не участвовал. Информацией он торговал, это да, но до последнего момента не соглашался причинить светлости физический вред.

— И… я сожалею, что так получилось с вами, княгиня, — осторожно добавляет Георгий Николаевич. — Мы с Михаилом Александровичем неплохо работали вместе. Но ничего уже не исправить. Я понимаю, куда вы клоните, но мой единственный шанс выжить — это убраться туда, где меня не найдут. Даже если мы прямо сейчас вернемся в Москву, Михаил Александрович не простит мне ни государственную измену, ни вас.

Вот тут я стискиваю зубы, чтобы не сказать, что никуда я не клоню! Намеки — это не мое, и договариваться с предателями — тоже!

Ужасно хочется высказать этому гаду, что именно я думаю о его манере предавать тех, кто ему доверяет, а потом отговариваться тем, что «не причинил им физического вреда». Но не выходит.

Пока я формулирую нецензурную речь, мы подъезжаем к немецкому посту — наших Георгий Николаевич старательно избегал — а потом машина останавливается, и мне завязывают глаза. Короткий разговор на немецком, потом пистолетное дуло упирается в бок, и нужно куда-то идти. В другую машину, кажется — мне под повязкой не видно.

Послушно перебираю ногами и думаю: как, интересно, фрицы рассчитаются с этим товарищем — золотом или свинцом?

Несколько дней проходят в дороге. Фрицы везут меня на машине, старательно огибая зону боевых действий и избегая мест, где могут бомбить союзники. В «серой зоне» границы между государствами смазаны, вопросом «а что это у вас за девица без документов» никто не задается.

То, что война пришла в Рейх, видно невооруженным глазом. Мне очень нравится эта метафора применительно к Второй мировой войне. Разница с моей прошлой поездкой в Германию ощущается даже несмотря на то, что я почти всю дорогу провожу с мешком на голове.

Да, обращение оставляет желать лучшего. Всю поездку у меня связаны руки — и спасибо, что не так туго, чтобы это мешало кровообращению, вместо созерцания пейзажей в окно я вынуждена рассматривать внутренности надетого на голову мешка, еда, вода и уборная раз в сутки, за любое слово бьют, не агрессивно, но ощутимо. Каждый раз я стискиваю зубы и мрачно радуюсь, что конвоиры не воспринимают меня как существо противоположного пола. А то знаем мы, как нацисты обращались с пленными русскими женщинами, нам такого не надо. Не хочу через девять месяцев родить Сашке брата или сестричку с непонятной национальной принадлежностью.

Машина едет почти без остановок. Водители меняются, меняется сидящие рядом со мной и готовые перехватить любую попытку использовать дар воды маги воды, и через несколько дней — не знаю, сколько, мне сложно следить — мы добираемся до Берлина.