— Он делает дырку в колонне, чтобы заложить туда взрывное устройство. Таймер… ну, я так думаю, Эльзер выставит его на середину гитлеровской речи. — я замечаю тень скепсиса в глазах светлости и добавляю. — Идемте, я покажу.

Мы проходим через ночной зал, подходим к колонне. Эльзер идет перед нами, подняв руки — и, надо сказать, выглядит он гораздо спокойнее, чем в начале. Осмотрев колонну, я отодвигаю ткань драпировки и нахожу тщательно замаскированное отверстие. Если не знать, что тут, можно подумать, что это просто трещина в бетоне.

Степанов отдает мне пистолет, берет изъятый у Эльзера фонарик, чтобы изучить все собственными глазами. Выпрямляется где-то спустя минуту и поворачивается ко мне:

— Оленька, это невероятно. У меня только два вопроса… — светлость смотрит на меня долгим задумчивым взглядом, а потом вдруг улыбается и говорит. — Нет, не два. Всего один вопрос. Здесь же наверняка есть ночная охрана! Почему персонал не заметил эти… впечатляющие строительные работы⁈

— О! Это гениально! Вы же посещали уборную? Заметили, как страшно ревет в туалетах? Во всем здании централизованный смыв, он работает каждые десять или пятнадцать минут. Господин Эльзер долбит стену только в то время, пока туалет смывает!

Светлость кивает и, тщательно подбирая слова, начинает это переводить. И с каждым словом лицо Эльзера вытягивается.

Как жаль, что я не могу рассказать Степанову, что в нашем мире такое живописное покушение провалилось из-за банальной несостыковки во времени! В тот день была плохая погода, самолеты не летали, и Гитлеру, насколько я помню из старой документалки, пришлось передвинуть свою речь на час вперед, чтобы вернуться в Берлин на поезде. Когда заложенное Эльзером взрывное устройство сработало, фюрер уже ушел из пивного зала и не пострадал.

— На самом деле, это прекрасный план. Нисколько не сомневаюсь, что он действительно мог сработать при определенной доле везения.

После того, как светлость переводит Эльзеру последнюю фразу, антифашист поднимает голову и со спокойным отчаянием смотрит на меня. Спрашивает по-немецки — и даже моих скромных знаний языка хватает, чтобы понять.

«Вы хотите сдать меня полицаям?».

— Нет, — тихо говорю я. — Мы планируем вам помочь.

После того, как мы осматриваем колонну и Эльзер соглашается сотрудничать, Степанов настаивает, чтобы мы навели порядок и покинули пивной зал. Сам Эльзер обычно уходит утром, закончив долбить колонну, но смысла сидеть всю ночь сейчас действительно нет.

Убедившись, что нас никто не видит, мы открываем изнутри дверь черного хода, выходим на какую-то улочку возле площади Мариенплац и направляемся на съемную квартиру к Эльзеру. Ту самую, которую он якобы использует под художественную мастерскую.

Правда, пока из художественного тут только беспорядок. Обстановка скромная, и повсюду, включая кухню и даже кровать, валяются какие-то металлические детали, инструменты, мотки проводов. Купил бы хоть пару мольбертов для отвода глаз! Хотя на фоне всего этого они равно будут смотреться чужеродно. На них разве что роботов рисовать.

Эльзер ведет нас на кухню, предлагает кофе. Почему бы и нет? Радушный хозяин греет чайник на маленькой плитке, и мы со светлостью получаем в руки по стакану крепкого растворимого кофе из железной банки.

Прежде, чем глотнуть, я зову воду. Она откликается, тянется ко мне из стакана, шепчет: все хорошо, никаких посторонних примесей, только вода, правда, не лучшего качества, да растворенный в ней кофе, так называемая «пыль бразильских дорог». В магазинах тут пока нет дефицита, его можно спокойно покупать.

Находить яды в напитках с помощью дара воды я научилась совсем недавно, примерно за месяц до заграничной поездки. С моим образом жизни посещать институт получается не всегда, а знания сами по себе в голове не появятся, вот и приходится регулярно заниматься с репетиторами. Светлость, помню, тогда очень смеялся и говорил, что теперь я точно могу идти в императорские телохранители.

К кофе Эльзер вытаскивает старые крекеры, но мы со Степановым не рискуем их пробовать. Наш радушный хозяин осматривает их с легким скепсисом и тоже прячет до лучших времен. Или худших, это как посмотреть.

— Мне кажется, вы слишком сильно полагаетесь на дырявую границу через Швейцарию, — я поднимаю этот вопрос, когда мы возвращаемся к обсуждению плана. — Вы слишком уверены, что сможете ускользнуть в любой момент. А если нет?

На самом деле Иоганн Эльзер — не сумасшедший и не фанатик. Он не рассчитывает геройски погибнуть, захватив с собой врага, а планирует сбежать в другую страну и затеряться там. Но мне-то помнится, что в нашем мире ускользнуть после неудавшегося покушения ему не удалось! Эльзера схватили на границе, запихнули в концлагерь, продержали там всю войну и убили. Как убивали многих, когда русские были уже на подходе.

Но рассказывать об этом нельзя. Хватит с меня и странной улыбки Степанова там, в пивном зале. Вот этого прекрасного: «Оленька, у меня только два… нет, только один вопрос!».

Но ладно светлость! На самом деле, он еще в Лондоне купил и прочитал «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Марка Твена — но даже после этого не стал ничего спрашивать. В любом случае, в Степанове я уверена и точно знаю, что он меня любит и не станет сдавать. Да и кому, Гитлеру, что ли?

Но насчет Эльзера такой уверенности у меня нет. То, что он хочет убить фюрера, не делает его хорошим человеком автоматически. Взять хотя бы то, что убийство планируется таким вот общеопасным способом. Так что мне его хоть и жалко, но нужно соблюдать осторожность.

Вот только как бы нащупать эту грань между разумной осторожностью и преступным бездействием?

— Я понимаю, что вы хотите убить Гитлера, остановить грядущую войну и спасти тем самым Германию от поражения, но не готовы пожертвовать ради этого жизнью, — я смотрю на Эльзера и осторожно подбираю слова. — Но послушайте. Если просто поставить мину и уехать, может выйти так, что и дело не будет сделано, и вас схватят. Любая случайность — и выступление фюрера отменят, а бомба сработает и погибнут обычные люди.

Тут сложный вопрос, конечно. Он же выступает перед высокопоставленными нацистами, теми, по которым потом Нюрнбергский процесс плакать будет.

— И что вы предлагаете, Оленька? — это уже светлость.

— Что, если взрывать дистанционно? Только после того, как мы точно убедимся, что Гитлер там? Вы же сможете такое собрать?

Степанов переводит мои слова Эльзеру, и тот ненадолго замолкает. Потом поднимает на меня глаза. Переводит взгляд на Степанова, и тот с улыбкой произносит что-то на немецком. Кажется, про то, что светлость очень своеобразно женат.

Потом антифашист отодвигает стакан с недопитым кофе и, скупо жестикулируя, объясняет на немецком. Что-то про шланги, змей и мышей.

Степанов серьезно выслушивает его и, невесело улыбнувшись, накрывает мою ладонь своей:

— Оленька, наш друг очень сомневается, что это получится сделать. Видите ли, еще никому не удавалось нажать на курок в присутствии Адольфа Гитлера, и господин Эльзер боится, что со взрывателем будет то же самое. У фюрера невероятно мощный дар внушения, и во время публичных выступлений он только усиливается. Не раз бывало, что те, кто пытались напасть на него, доставали оружие и стреляли в себя. Господин Эльзер опасается, что если мы будем там вместе с Гитлером, то просто не сможем ничего взорвать.

В чем я склонна согласиться с Эльзером, так это в том, что дар менталиста у Гитлера — это проблема. Я уже сталкивалась с подобным, когда имела дело с Григорием Распутиным, и ощущение паутины, втыкающейся прямо в мозг, запомнилось надолго.

У фюрера не так. Я вспоминаю балкончик в Фюрербау, вспоминаю эти горящие голубые глаза за стеклом. Там была не паутина — я тонула в пылающем озере, залитом бензином, и никак не могла выбраться.