Никто не успевает ничего ответить — телефон звонит снова. Светлость дружелюбно предлагает вернуть ему жену и ребенка, пока не стало поздно. Потому что дом окружен, и выйти они не смогут. И я почему-то вспоминаю, как светлость недавно оговорился, назвав Георгия Николаевича Георгием Константиновичем. Как Жукова.

Но Степанова никто не слушает. Трубка летит на рычаг, один из нацистов выдергивает шнур от телефона, а потом они все смотрят на меня:

— Княгиня. Не будем разводить сопли. Нам нуж…

Да какие тут сопли! Телефон звонит снова.

С выдернутым шнуром, да.

Даже не знаю, как светлость это делает. Видимо, использует дар электричества. Магнитные поля или что там.

А еще мне очень интересно, как он успел так быстро кого-то сюда прислать. Может, это блеф? Или нет?

Нацисты точно считают, что блеф. Или что он тянет время.

— Княгиня, нам нужны только вы, — говорит мне старший фриц. — Перестаньте сопротивляться — и мы отдадим вашего ребенка отцу.

Шантаж ребенком, какая прелесть. Перед глазами у меня картинка из фильма «Семнадцать мгновений весны» с младенцем радистки Кэт. Только там их спас немец, а наших что-то совесть не мучает. Нормально им, видимо.

Да всем тут нормально, кажется. В том числе моему Сашке.

Мой сын спит на руках у переодетых нацистов.

Спит слишком крепко.

И я почти готова согласиться на эти заманчивые предложения фрицев, вот только что делать, если они уже запоздали?

— Живого или мертвого отдадите?

А то, может, там и торговаться-то не о чем? Но думать об этом нельзя — слишком больно.

Телефон звонит не переставая.

Вода шумит в ванной.

А я кричу:

— Сначала скажите, что за дрянь вы ему вкололи? Ну? Какие вообще прогнозы? Может, мне уже смысла нет в это ввязываться⁈

Красноречивое молчание звенит натянутой струной. Секунда, другая, третья — а потом я слышу шум в коридоре. Кто-то выламывает дверь, звучат требования сдаться — на русском! Так быстро!

Так медленно.

Я кричу, выворачиваясь из ослабевшей хватки. Получаю по морде, дважды, тянусь к воде, где она, где!

Больше воды!

Телефон звонит.

Дверь ванной распахивается, элементаль бросается сюда, но это мало, слишком мало! Возьмем ее из того урода, который держит на руках моего ребенка! Отличная мумия выйдет, отправим ее в Британский музей!

Кто-то из фрицев выхватывает оружие, но комнату летит дымовая шашка, все заволакивает едким туманом. Крики, выстрелы, вопли на немецком про то, что нужно меня брать живой…

Не здесь.

Где-то на границе сознания, кажется.

Вода, иди сюда!

Я не могу, не могу больше, плевать на все, нужно добраться до фрицев, и пусть, пусть стреляют! В воздух? Нет, в меня, кажется. Почти попадают, сволочи. В голову надо было целиться. Промазали потому, что рассчитывают взять живой? Ну посмотрим!

— Ольга!

Георгий Николаевич! Забыла про него! Вернее, сочла безопасным, подумала, что секретарь светлости — жертва обстоятельств.

А теперь он пробирается сквозь дым и вытаскивает моего ребенка из судорожно сжавшихся пальцев мумии.

— Ольга! Вы не так поняли! Это просто снотворное! Он жив! Он в порядке!

Теряюсь на секунду — а потом уже поздно, потому что затылок взрывается болью. Ноги становятся ватными, колени подгибаются. Фриц! Он был сзади!

Холодные пальцы сжимают горло, иголка прокалывает кожу на шее, лекарство жжет вены.

Голос секретаря звучит тихо, но различимо:

— Я отвлеку их ребенком, вы уносите княги…

Сон падает на меня топором.

Спать нельзя, я пытаюсь проснуться, но забытье накрывает тяжелым теплым одеялом. Меня, кажется, поднимают на руки, нет, закидывают на чье-то плечо, но надо…

Бежать?

Но как? И куда? Надо попытаться сползти с чужого плеча, но тело не слушается, и все это, кажется, для меня уже перебор.

Потом снова выстрелы, крики, туман, то ли в квартире, то ли перед глазами, и снова, снова это одеяло, которое не сбросить. И ничего нельзя сделать. Ничего!

Когда туман немного рассеивается, я вижу, как меня куда-то несут (а потом везут?). Форма? Наша? Носилки? Когда глаза не хотят открываться, не рассмотреть. Вот чья-то рука рядом с краем носилок, и мне почти удается повернуться и вцепиться зубами. Почти.

Пальцы в последний момент отдергиваются и опускаются мне на голову. Гладят волосы, и это внезапно ощущается нежно и успокаивающе.

— Тише, Оленька, не кусайтесь, — звучит голос Степанова. — Все в порядке. Георгий Николаевич вытащил Сашу. Террористы попытались отступить и забрать вас с собой, но не получилось. Уцелевших допрашивают.

Руки светлости гладят меня по голове, напряжение отступает, и сон накатывает снова.

— Все хорошо, Оленька, — продолжает рассказывать Степанов, и я цепляюсь за это, чтобы не провалиться в беспамятство. — Ну, кроме того, что у нас в квартире опять завелась посторонняя мумия. Саша уже в больнице, он не пострадал, если не считать снотворного. Но должно обойтись. Мы с вами сейчас тоже едем в больницу. Вам точно нужно под капельницу. И охрана. Вам это не нравится, но будет охрана. А пока можете отдохнуть.

Я расслабляюсь, подставляя голову для ласковых прикосновений. Светлость продолжает рассказывать: что он очень боялся не успеть, что уже представил себе целый список абсурдных требований террористов в духе той, старой истории с Райнером и Юсуповым. И что никогда не думал, как нервирует слышать собственное имя из уст любимой женщины!

Но это ничего. Все же обошлось, правда? Все в порядке. Война, нацисты, дело житейское. Всегда разбирались и сейчас разберемся. Да, трудно, но никто и не говорил, что будет легко. Сейчас Степанов убедится, что меня довезли до военного госпиталя и устроили там, как надо, а потом снова поедет на работу. Все обсуждают будущий штурм Берлина, а он тут! Отошел на минутку, жене позвонить! Спасибо, что никто, включая Его величество, даже не усомнился в том, что там действительно требуется помощь, и срочно.

Машина «Скорой помощи», или как это здесь называется, подпрыгивает на кочках. Светлость держит за руку, нервно смеется — он, кажется, впервые ощутил, что беспокоиться нужно не только за меня, но и за сына.

Мне очень хочется утешить Степанова, объяснить ему, что теперь все в порядке. Только не очень-то получается говорить. Слишком хорошо. Слишком спокойно.

Единственная мысль, которая не дает расслабиться и соскользнуть в беспамятство — мысль о том, что мы со светлостью, кажется, опять что-то забыли. Но что? В чем же дело?

Я вспоминаю об этом, уже почти засыпая.

«Георгий Николаевич вытащил Сашу». Сказанное таким тоном, словно светлость все еще доверяет этому человеку. Или хотя бы не считает его врагом. Ему просто неоткуда было узнать правду!

Цепляюсь за руку Степанова, но прикосновение получается совсем слабым. Открыть глаза, вырваться из сна тоже не удается.

Теплый голос звучит как сквозь вату:

— Тише, Оленька. Отдыхайте. Все в порядке.

Нет, Михаил Александрович.

Вы просто не знаете.

Ничего. Не. В порядке.

Открыв глаза в следующий раз, я понимаю, что лежу в багажнике. На мне больничная пижама, поверх наброшено одеяло, под головой даже, кажется, подушка, но это однозначно багажник!

Первая мысль — это даже смешно. Как там говорится у классиков? «История повторяется дважды, один раз — в форме трагедии, второй раз — в форме фарса». Не помню только, кто это сказал: Шекспир или Дарья Донцова. Неважно! У меня фарс с багажником далеко не в первый раз!

Вторая мысль: могло быть и хуже. Серьезно. Лежать в багажнике неприятно, но это лучше, чем искать похитителей моего ребенка! Сашка еще не в том возрасте, чтобы самостоятельно отбиваться от врагов. Тянусь к воде, пытаюсь выяснить, сколько народу в машине: двое. Взрослых. Может, ребенка украли и везут отдельно, но, если честно, сомневаюсь. Несколько раз было сказано, что ребенок не слишком-то нужен, это только помеха.