Третья мысль прозаического и буквально физиологического характера. И если бы не это, я бы спокойно лежала и дальше, потому что глаза практически закрываются. Снотворное в кофе, потом еще шприцем добавили, удивительно, что я вообще могу сейчас связно думать.

Хотя… сколько, интересно, прошло времени? Все тело затекло от длительной неподвижности, а когда я пытаюсь пошевелиться, на меня наваливается слабость, а мышцы словно пронзает невидимыми иголками. А самое неприятное, что пока я лежу, пытаюсь растираться связанными руками — спасибо, они связаны спереди! — машина резко тормозит.

Меня бросает вперед, едва успеваю сжаться, чтобы не удариться — а потом двери машины хлопают, и голос, подозрительно знакомый голос командует:

— Княгиня, мы сейчас откроем багажник. У нас маг воды и оружие, вы ничего нам не сделаете! Не дергайтесь, и все будет в порядке!

Вот и что делать? Мне слишком паршиво, чтобы нападать прямо сейчас. Да еще и маг воды! Удивительно, что его не взяли ко мне в квартиру.

Хотя ничего удивительного, на самом деле. Они же планировали провернуть все с помощью снотворного в кофе.

— Ольга? Вы нас слышите? Для ясности: мы уже далеко за пределами Москвы. Даже если вам удастся сбежать…

«Добрый» секретарь Степанова еще что-то говорит, но слышать это невероятно трудно — я опять начинаю уплывать. Очень хочется сказать что-нибудь вроде: «Георгий Николаевич, будьте мужчиной: пустите меня в туалет и объясните, что тут вообще происходит». А потом добавить про то, что по нему виселица плачет.

Только мне слишком паршиво, и получается лишь что-то невнятно пробормотать. Что дергаться я не буду, но до них все равно доберутся. Не я, так Степанов.

— Не успеет. Очень скоро мы будем уже в Берлине, — спокойно заявляет Георгий Николаевич. — Не дергайтесь. Давайте не будем создавать друг другу проблем.

Берлин? Неужели следы ведут в абвер? Кто там у нас сейчас, Гальдер?

Когда крышка багажника открывается, меня встречает дуло пистолета. И это, наверно, даже забавно, потому что если сначала, в квартире, меня явно недооценили, то сейчас, кажется, переоценивают. Увы! Сейчас я не в том состоянии, чтобы оказать противнику достойное сопротивление. Могу только красиво лежать.

— Берегите силы, княгиня, — советует Георгий Николаевич, помогая мне выбраться из машины. — У нас не будет возможности часто останавливаться.

Его приятель-немец ничего не говорит, просто стоит молчаливым конвоем. И еще непонятно, за кем он следит больше — за мной или за этим упитанным «двойным агентом».

— Что со Степановым? Что с моим Сашкой? — спрашиваю я, когда приходит пора возвращаться в багажник.

— С ними обоими все в порядке, — звучит ответ. — Княгиня, еще раз: не будем создавать друг другу проблем. Мне нужно довезти вас до Берлина живой. Я, в самом деле, не зверь и не получаю удовольствие от того, что вынужден перевозить женщину в багажнике и пичкать сильнодействующими лекарствами. Я готов пойти на уступки, рассказать, что с вашими родными, ответить на некоторые вопросы и даже позволить ехать в салоне, а не в багажнике. Но вы не должны делать глупостей.

Секретарь, конечно, не идиот. Добившись моего согласия, он несколько раз напоминает, что рядом — маг воды, и сделать что-нибудь с помощью дара у меня не получится. Развязывает руки, но тут же надевает наручники, сцепив мое запястье с рукой своего молчаливого спутника. Не слишком похожего на немца, кстати. Зато неуловимо напоминающего самого Георгия Николаевича.

Потом секретарь Степанова заводит автомобиль и рассказывает — спокойно, словно мы на прогулке — что задание доставить меня в Берлин никакой радости ему, конечно же, не доставило. Но других вариантов эвакуироваться, когда контрразведка стала наступать ему на хвост из-за провальной операции с подрывом церкви, разумеется, не было. Вернее, было, но глотать яд он не захотел.

Ужасно хочется заметить, что секретарь рассказывает больше, чем говорят тем, кого хотят оставить в живых — но я прислоняюсь виском к оконному стеклу и молчу.

А Георгий Николаевич продолжает говорить. Про то, что ведомство Дзержинского эти месяцы не бездействовало, а ловило его товарищей одного за другим. Когда секретарь понял, что вышли на него, пришла команда — хватать меня и бежать. План составлялся буквально на коленке: утром секретарь с замаскированными агентами абвера имитировал аварию и вывез семью, а днем уже наведался ко мне. Предполагалось, что Георгий Николаевич напросится ко мне, угостит кофе со снотворным, передаст нацистам, а сам останется заметать следы. В частности, он должен был решить вопрос с ребенком — секретарь не рассказывает, как именно, и я даже думать об этом не хочу — но все, разумеется, пошло не по плану.

Степанову приспичило позвонить домой, я дала ему понять, что мне грозит опасность, а дальше весь и без того не слишком надежны план полетел к чертям — звонки на выключенный телефон, группа захвата, а потом и сам Степанов, сорвавшийся с важного совещания и примчавшийся сюда.

— Агентами пришлось пожертвовать, — рассказывает секретарь. — Но ничего, они все равно ничего не знали. Михаил Александрович доверял мне. У него были подозрения, но они развеялись, когда я вынес из квартиры вашего ребенка. Он решил, что я рискнул ради этого жизнью. Княгиня, не волнуйтесь, с мальчиком все в порядке. Его сразу же передали врачам и отвезли в больницу, не стали даже ждать конца штурма. Насчет вас… у меня не было иллюзий, что они смогут вас вывезти. Единственное, я опасался, что вы можете пострадать. Но, как видите, обошлось.

Георгий Николаевич рассказывает, что узнать у дежурящих возле дома врачей, в какую больницу меня повезут, было не так уж и сложно. А забрать — и того легче.

В суматохе его никто не задерживал. Он поехал сразу за нужной машиной, остановился у больницы, увидел, как меня заносят в приемный покой. Дождался отъезда Степанова. Да, был риск, что светлость останется у меня в палате, но совещание с участием императора, министров и военных никто не отменял. И кому, как не личному секретарю, знать, что Михаил Александрович имеет привычку «глушить» переживания работой?

Ближе к ночи Георгий Николаевич появился в больнице, представился секретарем светлости, показал охране удостоверение, сообщил, что меня нужно срочно перевезти. В интересах следствия, разумеется. В больнице никто не стал спорить.

С Георгием Николаевичем вообще редко кто спорит. Такой уж у него дар — второй, тайный, незарегистрированный, неизвестный даже непосредственному начальству. Не ломающий волю, о нет! Просто позволяющий быть убедительным и втираться в доверие — особенно когда этого никто не ждет.

Так что в больнице его, конечно, послушали. Как слушал Степанов, уверенный, что знает о собственном секретаре все. Как послушала я, повернувшись спиной к малознакомому человеку. Как послушали агенты германской разведки, когда им велели «отдать ребенка и вытаскивать княгиню».

Машину, которую выделили в больнице, наверно, уже нашли. И охрану, отправленную караулить меня, тоже. Прошло все-таки полтора дня.

Да и Степанову наверняка уже доложили, но сделать он уже ничего не сможет. И никто не сможет, даже Его величество Алексей Второй.

— А можно спросить, для чего вы мне это рассказываете? — все-таки не выдерживаю я. — Да еще так подробно!

— Подумайте сами, княгиня. У вас будет время, пока мы едем. И еще подумайте, что от вас может понадобиться фюреру.

Помню, когда Степанов рассказывал мне про своего секретаря, то говорил: «Знаете, Оленька, человек он, вроде, хороший, я не могу доверять ему всего. Георгий Николаевич бывает небрежен». Это всегда произносилось с легким неудовольствием. Вроде как есть секретарь, и светлость он в целом устраивает, так что менять повода нет. Но вот небрежен, и раздражает.

А сейчас я как никогда это понимаю! Все у Георгия Николаевича как-то небрежно, включая мое похищение. Хотя и эффективно, надо сказать.