Но сначала нужно как-то вывести людей, причем так, чтобы это не привлекло внимания. И поторопиться, потому что еще непонятно, на какое время установлен этот проклятый таймер. Может, бомба рванет через минуту?

Закусив губы, я начинаю пробираться к императору — но останавливаюсь в толпе. У него тут охрана, меня могут не пустить, мы же все-таки на мероприятии. А если завопить «здесь бомба!» получится еще хуже: люди побегут и начнется давка.

Секунда раздумий — и я возвращаюсь к Степанову.

Светлость стоит возле самого выхода: спокойный, сдержанный, с мягкой улыбкой на губах. Человек пришел на крестины с беременной женой, и ничего, как говорится, не предвещало.

Забавно: я даже не успеваю ничего сказать. Только взглянуть — и тихая радость на лице Степанова сменяется настороженностью.

— Оленька? Что случилось?

— Здесь бомба. Я услышала часовой механизм. Мы должны вывести людей, пока не рвануло.

Светлость ничего не отвечает, просто смотрит на меня. И я понимаю, что уже видела это выражение на его лице. Давным-давно, не то в Бирске, не то в Горячем Ключе, но точно после очередного покушения. Или перед, уже не помню.

И называлось оно: «как же они задолбали»!

Забавно, что светлость ни на секунду не сомневается в моих словах. Шепотом спрашивает подробности, и, услышав, что тиканье показалось мне жутковатым, кивает:

— Я понял. Думаю, взрывное устройство где-то в подвалах. Здесь, в храме, специфическая акустика из-за планировки. В основании двухэтажный подклет, говорят, он остался от старого храма, разрушенного в пятнадцатом веке. Там, внизу, гробница митрополита Алексея и еще… ох, Оленька, что-то я заговариваюсь. Я сейчас доберусь до Его величества и постараюсь предупредить его. Вы сможете выйти, отойти на безопасное расстояние и подождать?

Степанов заглядывает мне в лицо. Прямой, открытый взгляд, глаза прозрачные, как горная вода. А я отчетливо понимаю, что не смогу соврать даже ради того, чтобы успокоить любимого человека. Только не сейчас!

— Нет. Я иду с вами.

— Хорошо.

Светлость не спорит, чтобы не тратить время, но это «хорошо» звучит с выразительностью падающей гранитной плиты.

Не уверена, что смогу принести много пользы — тут из воды только святая. Но вдруг? Все равно это лучше, чем стоять «на безопасном расстоянии», смотреть и гадать — успеет ли светлость, или церковь обрушится, погребая под собой и Степанова, и императора с дочками, и маленького наследника?

Светлость быстро обнимает меня, прижимает к себе. Секунду мне кажется, что поцелует, но вместо этого он шепчет на ухо:

— Смотрите по сторонам, Оленька. Может, бомбист еще здесь и выдаст себя.

Киваю, и светлость берет меня за руку, чтобы провести через толпу недовольно оглядывающихся на нас дворян. Конечно! Как самим стоять и языками чесать, пользуясь тем, что все внимание приковано к церемонии, так это пожалуйста, а как кто-то другой, так сразу шиканье и недовольные взгляды!

Светлость вежливо улыбается тем, мимо кого мы вынуждены проходить. Диссонанс любезной улыбки и легкого раздражения в глазах Степанова без слов объясняет, почему мы редко общаемся с родовой имперской аристократией. Хотя его позиция мне и без того прекрасно известна: светлость уважает людей за личные заслуги, а не за принадлежность к роду. Если человек не работает и не находится на службе, в глазах Степанова его ценность не превышает ценности Никитушки Боровицкого.

Но это, конечно, не значит, что их не нужно спасать.

Когда я задаюсь вопросом, а не лучше ли было обойти толпу, как обходила я, оказывается, что светлость ведет меня не к императору, а, видимо, к кому-то из охранки. Очень худой человек в простом мундире, лет шестьдесят на вид, смутно знакомое лицо: аккуратная бородка и усы с проседью, высокий лоб, прямой нос, мешки под глазами, умные глаза. И в довершение картины: вокруг по метру пустого пространства, словно никто не желает стоять с этим человеком впритык.

На светлость это, конечно, не распространяется. Он подходит почти вплотную, тихо объясняет и, кивнув мне, снова ныряет в толпу.

— Бомба, — мрачно докладываю я этому самому начальнику неизвестно чего. — Я слышала тиканье часового механизма. Светлость считает, она в подвалах.

— Где? Покажите.

Киваю, веду за собой, дамы и кавалеры снова шушукаются, но тише. Мы отходим от общей толпы и оказываемся у стены, там, где святые строго смотрят с икон, а из-под пола доносится то самое, чуть различимое тиканье. И слышно оно только в определенном месте, если пройти дальше, уже ничего не разобрать.

Моему спутнику хватает секунды, чтобы понять — угроза реальна. Сухой, короткий кивок, на секунду опущенные веки, и он обращается ко мне — но не успевает что-то сказать, потому что голос священника вдруг стихает, а в толпе начинается шевеление. Люди расходятся в стороны, образуя живой коридор, и кто-то — мне плохо видно, но, кажется, это одна из дочек императора — проносит плачущего младенца. Вслед за ней люди начинают выходить из церкви — но медленно, так медленно, словно все еще понятия не имеют о грозящей им опасности.

Это, наверно, действительно так. Думаю, светлость добрался до императора и убедил его выкинуть пару часов церемонии. Теперь они пытаются вывести людей, делая вид, что все так и должно быть. Сначала — дети, потом — император… нет, я его вижу, он с охраной и священником идет последним. Почему? Чтобы не поднимать панику? И что-то светлости я не вижу. Куда он подевался?

— Не задерживайтесь, — слышу я. — Террорист может подорвать бомбу дистанционно.

Не буду. Только мне нужен Степанов. Еще не хватало, чтобы он остался в храме, который вот-вот начнут разминировать.

Или взрывать.

Времени мало, но я трачу долгие минуты на то, чтобы пропускать мимо толпу пока-еще-не взволнованных, но уже что-то подозревающих людей. Высматриваю светлость, но его нигде нет.

Людей в церкви становится все меньше и меньше. Сколько, интересно, у нас шансов успеть? Если очень повезет, бомба не взорвется или взорвется по таймеру, когда все выйдут. Храм жалко, но люди важнее. Но если здесь, в церкви, засел пособник террористов, он может попытаться активировать взрывное устройство дистанционно, с помощью дара.

Вспомнив про дар, я закрываю глаза, тянусь к воде. Помню, когда бомбисты пытались взорвать Степанова, рядом был фонтан, и мне удалось поставить водный щит. Сейчас у нас из доступного только вода в купели и та, что в металлическом баке рядом со входом. На щит не хватит.

— Княгиня. Не задерживайтесь.

Вздрагиваю, услышав голос Его императорского величества. Открываю глаза и понимаю, что люди почти все вышли, и «хвост» этой очереди действительно почти на моем уровне.

Император с раздражением смотрит на меня, охрана вокруг недовольно сопит, и только пожилой батюшка в золотистых парадных одеждах ведет себя так, словно все идет по плану!

И мне очень, очень интересно, что за план он имеет в виду: то, что на все воля Господа, или то, что это он заминировал храм!

Потому что есть, есть во всей этой ситуации один небольшой, чуть заметный нюанс. Момент, настораживающий меня с самого начала, еще до того, как мы зашли в церковь…

— Оленька, вот вы где!

Светлость! Поворачиваюсь на голос, вижу Степанова неподалеку от выхода, шагах в десяти от меня. Он стоит не в толпе, а в стороне, выглядит растрепанным, и на одежде, насколько могу рассмотреть, следы пыли. По подвалам лазал? И, видимо, не один — рядом с ним кто-то из охранки.

Ну, теперь-то можно и выйти! Ускоряю шаг, но впереди, как назло, образовалась «пробка». Кажется, какой-то пожилой аристократ замешкался, галантно пропуская вперед толстую фрейлину в пышном платье. Это настолько несвоевременно, что хочется подойти и стукнуть! И это просто идеальный момент для…

Запрещаю себе думать о взрыве, чтобы не накликать, и следующую минуту мрачно наблюдаю, как фрейлина падает, запутавшись в платье, аристократ падает сверху, а остаток «очереди» стоит и смотрит, как охрана императора пытается поднять и разогнать всех так, чтобы не спровоцировать панику. Сам Алексей Второй, неуклонно продвигавшийся к выходу, тоже остановился. Его лица я не вижу, но нисколько не сомневаюсь, что он закатил глаза до потолка. Мне кажется, император уже жалеет, что не использовал возможность выйти в первых рядах.