С помощью морзянки с нами больше не связываются. Да и смысл перестукиваться друг с другом по часу, завалы разбирать надо! Мы договариваемся сообщить, если император почувствует, что больше не в состоянии держать потолок, или если кто-то из нас умрет — и не раньше. Ну, в крайнем случае, если мне приспичит рожать, но тут, кажется, все пока в порядке.

Так или иначе, время идет, и в какой-то момент я замечаю, что вокруг стало светлее, появился приток свежего воздуха, а голоса, стук и скрежет слышны все отчетливее.

— Держитесь рядом, княгиня, — командует Алексей Второй. — Сейчас будет опасный момент. Пары неверных движений со стороны спасателей достаточно, чтобы нас засыпало. Отец Николай? Вы там? Вы слышите?

Священник, кажется, опять потерял сознание, и мы решаем его не тормошить. А я подбираюсь ближе к Алексею Второму, сажусь у его ног, и, ежась, жду развития событий.

А потом нас вытаскивают.

Это происходит… быстро.

Раз — и в груде разбитого камня рядом появляется тоннель.

Два — и по нему спускается щуплый молодой человек в форме.

Три — он становится рядом с императором, подныривает, упирает руки в плиту, которую держал Алексей Второй, и чуть-чуть приподнимает ее, принимая на себя вес. Крякает от напряжения, но не отпускает.

Его величество сползает вниз, силы оставляют его. Подставляю плечо, и мы вдвоем отползаем, пока молодой маг держит плиту. Потом — еще чьи-то руки, и надо лезть по тоннелю через завалы, и наконец — воздух, свет прожекторов, толпы людей на фоне развалин храма, очертания ночного Кремля вдалеке и руки Степанова, бережно обнимающие меня, вместо холодного камня.

— Оленька! — светлость едва стоит на ногах от усталости, но прозрачные глаза сияют счастьем и облегчением.

Так здорово вцепиться в него, ткнуться носом в плечо, ощутить, как он успокаивающе гладит мои волосы забинтованным пальцами, как шепчет, что боялся за меня, ужасно боялся!

Пару секунд, и светлость отпускает, уступает место врачам. Меня куда-то сажают, осматривают, дают питье и, кажется, какое-то лекарство, расспрашивают, меряют пульс, давление и еще какую-то ерунду. И все рассказывают, как невероятно повезло из-за того, что там, под завалами, оказалось достаточно места, мне ничего не передавило и я могла двигаться! Поэтому у меня всего лишь ушибы, царапины, переутомление и, возможно, легкое обезвоживание. Пара дней в стационаре и…

Не надо больницы! Дайте мне светлость! Я обниму его и сразу станет легче! А потом лечь в постель и поспать! А к врачам лучше отправить его величество и отца Николая! Это им нужна помощь, а я из нашей подвальной компании отделалась легче всех!

— Точно не нужно, Оленька? — уточняет Степанов, снова появляясь за спинами врачей, уже спокойный и собранный. — Может, насчет беременности?

— Вот это сейчас точно лишнее! Не надо пока лезть к моему ребенку, пусть спокойно сидит… где сидит! Схожу на днях. Лучше вы пока расскажите, что тут было. Как вы там? На вас же ничего не упало? Я очень волновалась!

Светлость мягко улыбается в ответ. Рассказывает, что спасательные работы заняли весь день и почти всю ночь, и, конечно, он все время был тут. Пользы от него, мага льда и электричества, было мало, разве что разбирать камни руками. Вот этим он и занимался. А еще немного успокаивал Илеану, которая примчалась сразу же, как узнала о случившемся. Всех остальных она сразу послала подальше, а Степанова не могла — из-за меня. Вот и пришлось ей пятнадцать часов выслушивать его раздражающие слова утешения, а ему — ее обещания основать монастырь. Возможно, совмещенный с могильником для наших врагов.

— Обратите внимание, Оленька, что пока официальная версия взрыва — это происки Гитлера, — серьезно говорит Степанов, и я киваю.

Обсудить подробнее не получается — народу вокруг слишком много. Ничего, у нас еще будет время поговорить.

А пока надо отбиться от медиков, не обнаруживших ничего серьезного и желающих положить меня в больницу просто на всякий случай! Потому что я знаю, что там будут новые осмотры, анализы и прочее добро, так что отдохнуть получится не скоро. Из всех аргументов лучше всего срабатывает тот, что сейчас война, и я не хочу занимать койко-места, которые могут понадобиться солдатам, и меня отпускают.

Степанов подхватывает меня под руку, мягко смеется: стоило ли так возмущаться, когда меня шатает от усталости. И добавляет, что идти недолго, главное, выйти с территории Кремля, а там нас встретят и довезут.

— Молчали бы, Михаил Александрович, — я беру его ладонь, мягко глажу пальцы поверх пыльных бинтов. — Вы сами-то хоть немного поспали?

— Нет, Оленька, не сложилось. Но это ничего. Главное, что вы в порядке, и Его величество тоже. Кстати, вы тоже слышите эту очаровательную семейную сцену с рыданиями?

Я даже чуть-чуть сбиваюсь с шага, прислушиваясь к срывающемуся голосу Илеаны Румынской:

— Начерта!.. Начерта ты туда пошел!..

— Ребенка крестить, — вяло объясняется Его величество, и это звучит даже как-то мило.

Почти так же мило, как и то, что у них с Илеаной есть свой шифр на случай форс-мажора! Надо бы нам со Степановым тоже что-нибудь подобное завести. Но потом. Сейчас я больше всего на свете хочу оказаться дома. В ванной. А потом в постели.

Мы покидаем территорию Кремля. Светлость ненадолго исчезает, чтобы найти машину, потом появляется. В дороге я засыпаю, прислонившись головой к плечу светлости, просыпаюсь уже у дома. Дальше — теплая ванна, усталая улыбка Степанова, помогающего мне раздеться, кружка с теплым сладким чаем на бортике ванны, махровое полотенце, светлость бережно расчесывает мне волосы, а я отчаянно борюсь со сном. Потом наконец-то можно лечь, и я опускаю голову на подушку, проваливаясь в теплое забытье. Последнее ощущение: светлость накрывает меня легким одеялом, шепчет что-то ласковое и успокаивающее, уже не разобрать, что.

Неважно — главное, что все хорошо.

На следующий день я сплю почти до вечера. Степанову пытаются дать день отгула, но он все равно просыпается и уползает на службу. Вернувшись, рассказывает, что Его величество в порядке и даже не поймал выгорание на дар силы, в газетах распространяются конспирологические теории, что собор не взорвали, а разбомбили — кто-то якобы видел самолет над Москвой — но в том, что за покушением стоят фрицы, никто не сомневается.

Отношение к Алексею Второму у всех разное, но даже для тех, кто не слишком любит царскую власть, это дерзкое преступление — как пощечина. А русский человек, как известно, в ответ на пощечину сначала дает по морде, и только потом начинает думать, не стоит ли подставить вторую щеку.

Публично обвинять народовольцев и собственную аристократию Его величество не хочет. Степанов это не одобряет, шипит, что вот так они и распускаются, начинают считать себя неприкасаемыми. Впрочем, расследование все равно идет своим чередом. Полиция роет носом землю, чтобы найти виновных и схватить их, невзирая на чины и титулы. А те, кто был в той церкви, разумеется, бухтят, что теракты надо предотвращать, а не отвлекать людей от дел, когда уже все случилось!

— Знаете, Оленька, так легко обвинять полицию или охранку в том, что они что-то не предотвратили! — возмущается светлость. — Предыдущие десять раскрытых преступлений в таком случае никогда не считаются. Вот что я не люблю в нашей культуре, так это привычку держать противника за идиота. Никто не скажет «да, мы сражаемся с умными, хитрыми, беспринципными ублюдками, и иногда бывает так, что они берут верх». О нет! У нас если что пошло не так, то виноваты, получается, всегда наши, потому что…

— … продолбали, — подсказываю я.

— Именно, Оленька. По такой замечательной логике противник никогда ничего не делает, стоит у стены, курит. Его усилий, его действий как будто вообще не существует. Но если, наоборот, наши победили, то это не наша заслуга, а недоработка врагов. Тьфу! Ну ладно, ладно. Расследование идет, кого-то уже задержали. Но, Оленька, я очень прошу вас в это не погружаться! Потерпите, пока ребеночек не родится! Сходите на допрос — а потом все, вернитесь к автоматам и танкам!