Распахиваю глаза: Гитлер скрючился на полу с дырой в виске, его охранник нелепо тянется рукой к бедру, к пустой кобуре. Секунда, и он тоже поймет, что случилось.

— Эй, ты! — с трудом выговариваю. — Что здесь…

Охранник отвлекается на меня — и этой секунды достаточно, чтобы переводчик выстрелил и в него.

Тело вздрагивает и валится поверх мертвого Гитлера.

Кровь медленно пропитывает ковер.

А я… я вдруг понимаю, что произошло.

Адольф Гитлер — сильнейший ментальный маг. Против него невозможно обратить магию или оружие.

Но ведь у каждого дара есть предел, да?

Григорий Распутин, например, не мог воздействовать на несколько человек сразу. А вот дар Гитлера сбоил, когда дело касалось евреев и цыган. А еще, как выяснилось, его воздействие ослабевало, когда фюрер концентрировался на одном человеке. Пытаясь сломать кого-то, он сам становился уязвимым.

И сегодня этим смогли воспользоваться наши.

— Предел дара, да? — шепчу я, а может, и не шепчу, не уверена, что могу говорить. — Это же все для этого, правда?

Может, не все, но последний этап этой партии точно был игрой нашей разведки. Они не могли упустить отличный шанс отправить в Фюрербункер человека, не входящего в ближайшее окружение Гитлера. Даже двух: меня и переводчика. Сам по себе он точно бы не прошел. А так смог дождаться, когда фюрер сконцентрируется на мне, забрал оружие у охранника и пристрелил обоих. Правда, я не совсем поняла, зачем меня решили предупредить. Знали, что это даст силы бороться?

Ладно, вот это точно можно выяснить позже. Сейчас главное узнать, как сбежать из проклятого бункера и не собирается ли наш разведчик зачистить меня как свидетеля. И сползти наконец с дивана! А то мне сейчас паршивее, чем после вчерашнего допроса.

Пока я пытаюсь подняться, переводчик стирает с пистолета отпечатки пальцев и протягивает мне руку:

— Ольга, постарайтесь встать. Не бойтесь! Сейчас мы с вами покинем бункер, и я доставлю вас в безопасное место. Оттуда вас переправят домой.

Кое-как поднимаюсь с дивана, хватаюсь за голову — ощущения такие, словно я пила три дня — на секунду закрываю глаза, и меня тут же подхватывают под локоть. Осторожно, но цепко.

— Ольга, нам нужно уходить. Сейчас здесь будет людно.

Да, точно. Сейчас сюда сбегутся нацисты, Ева Браун, овчарка. Хотя, может, и не сбегутся. Читала я, какая была атмосфера в Фюрербункере в последние дни войны. Если Гитлер уже написал завещание, они все только этого и ждут.

— Предлагаю потратить минуту и обставить все так, словно они с любимым охранником покончили жизнь самоубийством!

Удивительно, но мы с «переводчиком» выбираемся из Фюрербункера без происшествий. Стычка с личным адъютантом Гитлера, который, оказывается, караулил у двери, не в счет — только он открывает дверь, как я от стресса превращаю его в мумию. Нам удается запихнуть тело в шкаф, так что общему плану «изобразить суицид» это не мешает.

Больше никто к Гитлеру не собирается, поэтому мы покидаем бункер через выход со стороны сада Рейхсканцелярии. О часовом уже позаботились, и мы выбираемся к своим.

Бои за Берлин еще не закончились, и несколько дней я провожу в ставке генерала Чуйкова. Отдыхаю, общаюсь с военными и с немногочисленными гражданскими, и, конечно, прохожу все положенные проверки на лояльность: рассказываю все, кроме того, что я не из этого мира, и отвечаю на положенные вопросы. Много времени это не занимает, обращаются со мной уважительно, и я не вижу смысла выделываться. Надо так надо.

Когда товарищи убеждаются, что меня не перевербовали, я прошу передать весточку Степанову — и тут выясняется, что ему уже все известно.

Вернувшийся из Берлина «переводчик» передает, что ему поручили ввести меня в курс дела, и рассказывает, как все было.

Меня искали с самого начала, но это было непросто. Когда полиции удалось расколоть фрицев, участвовавших в похищении, след Георгия Николаевича уже затерялся. То, что меня хотели взять живой, внушало надежду, но не слишком-то облегчало поиски. Наши предполагали, что меня запихнули в концлагерь, но не знали, в какой именно. Степанов подозревал Освенцим и требовал, чтобы проверили спешно сворачивающего исследования «доброго доктора» Менгеле, еще кто-то склонялся к Флоссенбюргу, но изучить все сразу, не ставя под удар агентурную сеть, не представлялось возможным. Но тут пришли новости по линии наших резидентов в гестапо — нескольких высокопоставленных нацистов, схваченных за участие в заговоре против Гитлера, отправляли смотреть на какую-то пленную русскую женщину. Это стало зацепкой. Но не успели разведчики передать в Москву, что меня держат в тюрьме Плетцензее, как выяснилось, что фюрер потребовал меня к себе.

Для чего? Нацистская Германия проигрывала одну битву за другой, и Адольф Гитлер постепенно терял связь с реальностью. Вместо того, чтобы бежать или договариваться с союзниками, он принялся искать супероружие, способное переломить ход войны. И я должна была ему в этом помочь.

Почему меня не доставили к нему сразу? Сработала хваленая немецкая обстоятельность: «подозрительную девицу» неделю промариновали в тюрьме, то выясняя, нет ли тут подвоха, то пытаясь расколоть своими силами, без привлечения фюрера и его дара. Есть подозрения, что ответственный за это Гиммлер специально затягивал дело, пока вел сепаратные переговоры со странами антигитлеровской коалиции.

Но Гитлер настоял на своем так невовремя, что меня отправили к нему на следующий день после финального «опознания».

Наши не могли упустить такой шанс. Теряющий рассудок фюрер оставался сильнейшим ментальным магом Третьего Рейха, он оставался опасен, даже запертый в бункере. Все знали, что пока фюрер жив, о сдаче Берлина не может быть и речи — немцы, и военные, и гражданские, не смогут игнорировать его прямой приказ и будут сражаться до последней капли крови. А это тысячи, тысячи лишних жертв.

Интерес Гитлера к «женщине из будущего» делал его уязвимым, а то, что я делала вид, что не знаю немецкий, давало шанс отправить в бункер еще одного человека. Вот только времени на планирование операции было критически мало, пришлось рисковать — и мной, и агентом, внедренным в качестве переводчика.

Детали операции держали в секрете, чтобы избежать утечки. Да и планировалось это так быстро, что времени согласовать детали операции с «центром» почти не оставалось. Ввести меня в курс дела тоже не успевали, только предупредить. Да что там! Внедренный в абвер агент буквально рисковал жизнью, чтобы передать мне то короткое сообщение в душевой. Дать понять, что я не одна. Ведь именно это было единственным требованием Степанова, когда его поставили в известность, что из меня должны сделать наживку.

«Да, я согласен. И Оленька тоже согласится, она же здесь именно для этого. Нет, я не могу объяснить подробнее, вам не положено это знать. Единственное, я не хочу, чтобы она считала, что ее бросили на амбразуру одну».

План был рискованным. Дар фюрера мог выжечь мне сознание, оставить безвольной куклой. У «переводчика» могло не получиться забрать у охранника Гитлера оружие. А еще не факт, что он сумел бы пустить его в ход — для этого требовалось, чтобы фюрер полностью сосредоточился на мне.

Что чувствовал в эти минуты Степанов? Еще не знаю, решусь ли я спрашивать, и захочет ли он отвечать. Но что я знаю точно, так это то, что я в любом случае поступила бы так же. Пошла бы в бункер, заглянула бы в глаза смерти и сделала все возможное, чтобы отправить Адольфа Гитлера на тот свет и хоть немного приблизить победу своей страны.

Но сегодня это не важно, потому что все обошлось. Фюрер мертв. Солдаты прекратили сопротивление на следующий день после смерти Гитлера. Союзники готовят документы о капитуляции Третьего Рейха, и послезавтра Алексей Второй прибывает в Берлин.

Мы встречаем императорский самолет на аэродроме Темпельхоф. Его величество спускается по трапу в сопровождении охраны, цепким взглядом осматривает встречающих: и наших, и представителей «принимающей стороны». Я стою даже не во втором, в третьем ряду, но, кажется, на доли секунды ловлю предназначенный мне короткий кивок и быструю улыбку.