Прогресс идет. В числе моих забот не только автоматы и танки, но теперь и самолеты, потому что отказаться от десантных операций невозможно, и нужно сделать все, что чтобы они оказались успешными. Пока мы воюем, я пытаюсь учесть и исправить здесь, в прошлом, ошибки нашего будущего. Не все получается, и вновь и вновь я прихожу к выводу, что послезнание — это хорошо, но войны выигрывают не попаданки, а солдаты.

Но это не важно. Главное, что маленькими шажками, но мы приближаемся к победе. И вот уже снята блокада Петербурга — в этой реальности она заняла всего три месяца — и всем становится очевидно, что мы вот-вот вышвырнем немца с нашей земли и пойдем дальше, к Берлину.

Всем — и Гитлеру тоже.

На самом деле, во всем, что я читала про Гитлера, во всех документалках, которые я смотрела, рассказывали, что он не вполне понимал, что проигрывает войну. Вроде как в последние месяцы войны у него уже ехала крыша. Но в этом мире он, кажется, более адекватен и трезво оценивает свои шансы.

Так или иначе, в Рейхе и без него народу полно, и далеко не все из них — идиоты. Многие мечтают избавиться от фюрера и заключить мирный договор с союзниками. И желательно, чтобы это был не «позорный Версальский мир», а что-нибудь на приемлемых для Германии условиях.

Последнее покушение на Гитлера, так называемый «заговор двадцатого июля», тот самый, про который сняли фильм «Операция 'Валькирия», в этом мире случается в апреле тысяча девятьсот сорок второго года.

Если в нашем мире тысяча девятьсот сорок второй год — это самый разгар Великой Отечественной войны и середина Второй мировой, то в этом мире все уже идет к финалу. Наши войска и войска союзников уже зашли на территорию Рейха, и заговор против Гитлера как нельзя кстати! Жаль только, он получается не менее провальным, чем остальные. А какой был потенциал!

Я еще по нашему миру знаю, что в этот раз германские антифашисты решили не ограничиваться физическим устранением фюрера. Они планировали не просто заговор, а самый настоящий переворот с разоружением СС и арестами нацистского руководства. Задействованы были уже не десятки, а сотни людей! Предполагалось, что Гитлера подорвут на совещании с высокопоставленными нацистами, а потом заговорщики задействуют резервную армию, созданную на случай чрезвычайных ситуаций. Само наличие такого вот параллельно действующего механизма давало надежду на то, что в этот раз все удастся.

В нашем мире, помнится, Гитлер избежал смерти из-за неудачного — правда, для него самого как раз удачного — стечения обстоятельств, а дальнейший заговор сорвался из-за нерешительности антифашистов. А в этом происходит… ну примерно то же самое. Везение фюрера плюс нерешительность заговорщиков — и вот вам очередной провал.

Детали этого самого феерического провала я узнаю от секретаря Степанова, Георгия Николаевича — того самого румяного крепыша, с которым мы познакомились еще в Петербурге. В прошлом году он перебрался в Москву вслед за светлостью.

Георгий Николаевич приходит ко мне в квартиру вскоре после обеда, рассказывает: пришел по просьбе Степанова. Тот хотел передать, что задержится на службе, но позвонить не смог, у них там что-то стряслось со связью.

Мне тут же становится интересно, а что же в Кремле стало со связью — не теракт ли? В прошлый раз ведь так никого не нашли. Секретарь сначала отнекивается, делая вид, что все в порядке, но потом сам напрашивается на чай.

— Рассказывайте сразу, что там случилось, Георгий Николаевич, — мрачно говорю ему. — Я не из тех, кого нужно готовить к плохим новостям постепенно. Что там? Пожар, взрыв, теракт? Народовольцы опять что-то взорвали?

Георгий Николаевич распахивает глаза, когда я добавляю пару характеризующих эту компанию слов. У нашего Сашки сейчас дневной сон, так что могу позволить себе не выбирать выражения.

— Ничего такого, Ольга Николаевна! Все правда в порядке! Телефонную линию случайно повредили рабочие, а совещание у Михаила Александровича будет по поводу неудавшегося покушения на Адольфа Гитлера. Не нашего.

— Если со светлостью что-то случилось, скажите сразу. Я должна знать.

— Нет-нет, с ним все хорошо! — секретарь отвечает почти испуганно. — Нальете чаю? Я сегодня без обеда.

— Конечно. Проходите.

Запуская Георгия Николаевича, я выясняю, что он отпросился у Степанова, чтобы встретить кого-то из домашних, но получил «в нагрузку» задание заглянуть ко мне и предупредить, что светлость задержится. По времени из-за этого ни туда, ни сюда.

Чай — это для скромных, у меня все-таки нет проблем с едой. Секретарь светлости получает тарелку борща и котлету, а себе я наливаю кофе.

— Спасибо, Ольга Николаевна, очень вкусно! Сами готовили?

Пожимаю плечами и честно отвечаю, что готовят и убирают у нас приходящие люди, а я вообще не по этой части. Но борщ в этот раз действительно получался хорошо.

— Возможно, вы спросите, почему провал операции «Валькирия» важен настолько, чтобы собирать для него отдельное совещание, — замечает Георгий Николаевич, наворачивая ложку за ложкой. — А хлеба у вас не найдется?..

— Совсем забыла, сейчас нарежу!

Ставлю чашку с кофе на стол, отворачиваюсь к хлебнице: я сама ем борщ без хлеба, вот и не подумала. А секретарь тем временем рассказывает про провал операции «Валькирия»:

— Не волнуйтесь, Ольга Николаевна, я не скажу ничего такого, о чем вам нельзя знать. На Адольфа Гитлера покушаются вдвое чаще, чем на Алексея Второго. Хотя до нашего Михаила Степанова, простите, Степанова-Черкасского, далеко им обоим…

— Как вы вообще можете их сравнивать⁈ — от возмущения я даже не нахожу слов.

Додумался тоже! Хочется сказать, что ирония — это, конечно, здорово, но нужно знать меру!

— Простите, не подумал, — секретарь улыбается в усы, глядя, как я зеваю в чашку с кофе. — Не выспались? Ребенок?

— А знаете, сейчас уже с этим получше. Это сначала было…

Снова зеваю, а потом чашка как-то сама собой оказывается в руках у секретаря. А я обнаруживаю себя лежащей головой на столе. И очень, очень хочется спать.

В последнем усилии я открываю глаза — и натыкаюсь взглядом на смущенную улыбку секретаря.

— Простите за неудобство, Ольга Николаевна. Не беспокойтесь, ваш ребенок не пострадает.

Адреналин ненадолго отгоняет сонливость, и я тянусь к дару. Вода! Сюда! Скорее! Вывести снотворное! Вот только мы стали изучать это совсем недавно, и я не успела протестировать эту технику. Сработает?

Сознание гаснет.

Последняя мысль — я же умею определять примеси в воде. Но нет же, расслабилась. Не подумала. Свой же вроде был этот секретарь. Знакомый. Не посторонний…

Тьма накрывает, тело перестает слушаться.

Речь на немецком будит быстрее, чем ведро ледяной воды. Немецкий — и еще плач моего Сашки! Но я не открываю глаза, не вздрагиваю, нет. Нельзя. Сначала нужно оценить обстановку. Когда враги поймут, что я очнулась, возможность маневра уменьшится. Сейчас я еще могу что-то сделать, а потом — все.

Какое-то время я просто лежу, прислушиваясь к голосам и к собственным ощущениям.

Итак. Судя по всему, меня бросили на кухне, на полу. Руки связаны за спиной, щиколотки тоже стянуты. Кляпа нет. Где-то в отдалении, кажется, в соседней комнате, звучит немецкая речь, плачет мой ребенок… уже не плачет. Замолк. Спит? Или…

Нет! Не буду об этом думать! Сначала нужно понять, кто рядом! Может, у меня еще тут, поблизости, парочка фрицев в карауле стоят?

Тянусь к дару. Вода, иди сюда! Нужно понять, кто тут, сколько их. Сделать мумии из всех врагов сразу я не смогу, но пощупать-то их можно! Осторожно, плавно, медленно, чтобы никто ничего не заподозрил.

Но какая же все-таки сволочь этот Георгий Николаевич! Пришел, привел врагов, меня и ребенка не пожалел, да еще и борщ сожрал на халяву! А светлость? Интересно, что с ним-то? Жив он вообще или как? Даже не знаю, что хуже — или его сейчас начнут шантажировать нашей безопасностью, или там и шантажировать уже некого. Вода, быстрее!