— Тише, Оленька, — светлость берет меня за руку. — Мы сделаем по-другому. Я проинформирую об этой провокации кого следует, а вы… вы пойдете домой, возьмете листочек и ручку и запишете все, что знаете. От начала и до конца.

Вот с этим как раз могут быть проблемы — я не историк. Но что вспомню, то вспомню.

Светлость рассчитывается за кофе, смотрит на меня с тревогой. Спрашивает: он случайно не сжег лягушачью кожу? А то сценарий давно известен.

— Ой, нет! Тогда вам придется устранить меня физически!

Степанов улыбается, помогает надеть пальто, а потом обнимает, прижимая к себе. Проводит рукой по виску, там, где была повязка, а теперь только корочка на подживающей ране, и ласково говорит, что ему, в общем-то, хватило впечатлений. Больше не надо.

Он провожает меня до дома, просит у хозяев бумагу и исчезает. Появляется поздним вечером с новостями о том, что созвонился со Скрябиным по международной связи и рассчитывает, что тот понял сообщение как нужно. И что попутно наши хозяева выяснили — заключенных, вывезенных из концлагеря, опять куда-то перевезли. По документам — отправили обратно, а на самом деле, похоже, положили в грузовики, переодев в польскую форму. Вот и заключительная часть провокации — на месте преступления найдут мертвых «поляков».

Остановить это мы не в силах. Проинформировали кого следует — и ладно. Может, наши дипломаты смогут что-то придумать — но сам Степанов в этом сомневается.

Когда я показываю все, что написала, светлость долго читает. Переворачивает листы один за другим и становится все мрачнее. Если что-то его и радует, так это полет человека в космос — а потом Степанов снова хмурится.

— Впечатляет, — тихо говорит он наконец. — Очень впечатляет. Вот думаю, что лучше с этим сделать? Сжечь от греха подальше или выдать за набросок романа?

— О! Без проблем!

Я беру ручку, чистый лист и пишу:

«Дорогой Михаил Александрович! Я очень соскучилась в разлуке и постоянно думаю о вас и о судьбах государства. Как вы знаете, в институте мы изучаем историю, поэтому я стараюсь и в свободное время читать книги, чтобы не отставать от программы. Недавно мне пришла в голову интересная идея: что, если бы в нашем мире не было магии, а всем известные события тысяча девятьсот семнадцатого года привели бы к двум революциям? Интересное фантастическое допущение, правда? Я решила написать роман и назвать его 'Я живу в Красном Октябре». Высылаю его вам, чтобы бы посмотрели и внесли правки — не слишком ли все фантастично? Боюсь, читатели могут не поверить.

Целую вас,

Ольга'.

— Не нравится мне, когда вы пишете про разлуку, Оленька, — качает головой светлость. — Что это такое? Я не подписывался на подобное. И еще, что скучаете по мне?

— А что не так? Я, может, скучаю по вам постоянно!

Степанов все равно недоволен. Он считает, что в свете новых событий это подозрительно подтверждает его теорию про лягушачью кожу. Мне приходится его успокаивать, и этот процесс затягивается.

После я все-таки переписываю записку на имя Славика. Старую мы сжигаем, а новую относим на почту и пересылаем в Российскую Империю — светлость решает, что таскать все с собой может быть хлопотно. Перед этим он все-таки вытаскивает листы, посвященные Второй мировой, самоубийству Гитлера и подобным вещам. Читает еще раз — и тоже сжигает.

Следующим утром мы встаем очень рано. Прощаемся с радушными хозяевами, садимся в нанятую машину, и водитель везет нас на таможню.

Утром я, если честно, уже ожидаю новости о «вероломных нападениях поляков на радиостанцию», но ничего подобного пока нет. Сейчас, очевидно, идет стадия «расследования инцидента» — а значит, это самое удачное время, чтобы убраться отсюда.

Потом будет поздно — завтра начнется война.

На таможню мы приезжаем в седьмом часу утра. Таможенный пункт между Глайвицем и Ратибором выглядит довольно скромно: это комплекс из деревянных зданий, заборов и шлагбаумов, чуть-чуть припорошенных выпавшим за ночь снежком.

Водитель помогает нам выгрузить вещи и уезжает. Их не так уж и много, к тому же светлость договорился, что по другую сторону таможенного пункта нас встретят и заберут. Что ж, нам остается только рассчитывать, что эти бедолаги проспали и не ждут нас два с лишним часа! Потому на таможне мы безнадежно застреваем!

Казалось бы, что тут проверять? Мы со Степановым — обычные туристы. Ничего особенного с собой не везем, если не считать пистолетов. Да и на них есть все документы.

Так нет, проверяют же, причем на польской стороне. Немцы нас спокойно выпустили, а поляки все никак не хотят пропускать: заводят в деревянный домик, просматривают вещи по третьему кругу, спрашивают то одно, то другое. Причем на польском, а его не знает даже Степанов — что и говорить обо мне!

Причем я совершенно уверена, что таможенники прекрасно понимают и русский, и немецкий, а выделываются специально. На взятку намекают или просто развлекаются, непонятно. В связи с общей напряженностью между Германией и Польшей поток людей, пересекающих границу, снизился, так что кроме нас тут никого и нет, и эти фокусы никого не задерживают.

Светлость, впрочем, не нервничает, и меня просит тоже не волноваться. Все вопросы — решаемые. Сейчас у нас еще раз проверят вещи, потом — документы, повторят это еще раз шесть и, наверно, пропустят. А может, завернут, и тогда будем выбираться из Глайвица по-другому.

— Я не волнуюсь, — вполголоса отвечаю ему. — Просто раздражает бесконечно перебирать вещи.

В самом деле, я уже трижды выкладывала все из чемодана на большой стол, а потом складывала обратно. Вот уж не знаю, почему таможенникам так нравится на это смотреть. Видимо, какое-то загадочное, недоступное мне удово…

Додумать не успеваю: дверь вдруг распахивается, на пороге появляются вооруженные люди в знакомой зеленой форме. Один… два… с десяток человек!

Все происходит слишком быстро. Выстрел в полоток, резкий окрик на незнакомом языке — и таможенники поднимают руки.

Обращаюсь к дару воды, потому что оружие там, на столе, и не дотянуться — но светлость бросает на меня острый взгляд, а потом тоже поднимает руки. Показывает пример. Без резких движений? Как пожелаете. Добраться бы до пистолета!

Усатый мужчина с карабином жестами показывает и нам, и таможенникам отойти к стене. Потом группа нападающих разделяется: с нами остаются двое, остальные уходят дальше, в сторону границы с Германией.

Перепуганные таможенники жмутся к стене. Двое надзирателей наблюдают с тенью настороженности на лицах. Степанов смотрит то на стол с нашими вещами и оружием, то на меня. Довольно спокойно, на самом деле. В какой-то момент он тянется ко мне и шепчет:

— Сохраняйте спокойствие, Оленька. Это не поляки.

Осторожно киваю: так и подумала. Еще одна провокация! Не только на радиостанции, но и здесь, на таможне! Вот почему я не читала про этот Глайвиц⁈

Но что, интересно, они планируют делать с нами? Убрать как свидетелей? Но тогда встанут вопросы — а почему это поляки стреляли по своим? К тому же гражданским? Или оставить в живых? О, в таком случае нехороших вопросов может стать еще больше!

Один из нападающих опускает карабин, отходит в сторону и возвращается с мотком веревки.

Так, хорошо. Значит, убивать не планируют, и можно не дергаться. Сейчас главное — сохранять спокойствие и продумывать план. Черт возьми, я бы сделала из тех, кто там стоит, две сушеные мумии, но там еще и остальные! Обойтись придется. И что делать дальше? Проблема еще и в том, что, выскочив из здания, мы станем идеальными мишенями!

Где-то там, в соседнем здании, переодетые в польскую форму нацисты устраивают провокацию. А те, что здесь — вяжут руки нам и таможенникам.

Присмотревшись, я замечаю, что по дулам карабинов ползет лед — это Степанов применил дар. Помню, он уже проделывал нечто подобное в Горячем Ключе, и никто ничего не заподозрил.

Светлость ловит мой взгляд, чуть-чуть опускает веки. Показывает глазами на окно — оттуда доносятся звуки стрельбы. Потом вдруг вздрагивает, поворачивается на скрип двери… и ничего не успевает.