А еще вода! Ее нельзя отпускать!

Небольшая заминка — а потом императрица лезет следом, сама. Когда мы усаживаемся по принципу «в тесноте, но не в обиде», она смотрит на меня недовольно, осторожно спрашивает, как же я себя чувствую, когда так ужасно выгляжу.

Получив ответ, что все хорошо, фыркает что-то вроде «интересно, как это выносит Степанов», императрица отвлекается на… кажется, это капитан. Не знаю. Не помню. Ничего уже не помню, кроме того, что есть вода, и ее надо держать.

Императрица с капитаном странно смотрят на меня, а потом Илеана внезапно требует лечь, перед этим перестать, черт возьми, делать айсберг из транспортника и позволить ему затонуть.

— А? Что? — я пытаюсь осмотреться, но все вокруг плывет в молочном тумане, а жесткая рука заставляет опуститься головой на чьи-то колени. — Ну, если все ушли, и воду можно не держать, то…

— Можно. Если вы не заметили, мы уже от него отплыли. Отпускайте.

А, точно! Матросы гребут, а я, честно, даже не обратила внимания. Не рассмотрела в молочной мгле.

После слов Илеаны — она что, серьезно заставила меня лечь к ней на колени? — я отпускаю воду, расслабляюсь и закрываю глаза, отгораживаясь веками от бело-серого северного неба.

— Ну я полежу, да? Вы только зовите, когда на нас кто-нибудь нападет.

Открыв глаза, не сразу понимаю, что лежу в большой деревянной шлюпке, съежившись и привалившись к борту. Холодно, мерзко, небо над головой бело-серое, вокруг сидят замерзающие британские матросы и, как будто этого было мало, ежащаяся на ветру Илеана Румынская с выражением лица из серии «как же меня все достали» трясет меня за плечо:

— Ольга, просыпайтесь! Вы просили разбудить, когда на нас нападут!

— О, уже⁈

Вздрагиваю, сажусь, отодвигаюсь от застывшего в неудобной позе британского моряка, спешно осматриваюсь — ищу корабли фрицев на горизонте. Но нет, со всех сторон холодный океан, и только вдалеке, на самой границе видимости, что-то мелькает. Немецкий миноносец? С такого расстояния не понять, но что еще тут может плавать?

— Ладно, Ольга, у нас пока тихо, — нервно смеется Илеана, поймав мой вопросительный взгляд. — Просто мне показалось, что вы уже выспались и начали замерзать. У нас тут в шлюпке уже есть парочка замороженных трупов, не хватало добавить ваш.

В глазах императрицы плещется плохо скрываемое беспокойство, и этого достаточно, чтобы начать воспринимать ситуацию всерьез. Стягиваю варежки — размеров на пять больше необходимого — тру глаза, потом осторожно встаю, чтобы как-то размяться, и сажусь обратно. Матросы вокруг на меня почти не реагируют, бедолаги, кажется, озябли. Смутно припоминаю, что, пока я спала, одна из шлюпок перевернулась, и люди оказались в воде. Я, помню, еще проснулась и попыталась как-то помочь, но Илеана запретила, и меня снова утянуло в сон.

— Как обстановка, ваше величество? Сколько прошло времени?

— Вы спали три часа, Ольга, — тихо отвечает императрица. — Ничего интересного, кроме перевернувшейся шлюпки. Мы тихо идем к берегу. Корабль успел отправить сигнал, что мы тонем, но все понимают, что до фрицев он дойдет с большей вероятностью, чем до наших.

— А там?.. — показываю на корабль на горизонте.

— Думаю, это эсминец «Рихард Байтцен». Или его товарищ эсминец «Ганс Лоди». Боюсь, нас специально не топят, ждут, когда какой-нибудь сторожевой корабль Северного флота выдвинется на помощь.

Вполголоса комментирую, что думаю об этой манере нацистов, и продолжаю осматриваться. Больше всего меня сейчас волнуют моряки вокруг. Часть из них выглядит более-менее нормально — это, видимо, те, кто погрузился в шлюпку сразу с корабля. А вот тем, кого вылавливали из ледяной воды, сейчас намного, намного хуже. Видно, что их пытались согревать и сушить, но без магии это непросто.

Илеана рассказывает: полторы сотни моряков с двух кораблей сейчас размещаются на трех шлюпках. Так получилось, что из магов воды в нашей шлюпке только я и тот рыжий, который был со мной в трюме. Но он, оказывается, выгорел и ни на что не годится.

— Поэтому я решила разбудить вас, Ольга, — спокойно объясняет императрица. — Вы как-то больше к этому привычны, что ли. Я имею в виду, к выгоранию.

Я даже не успеваю ничего прокомментировать, а Илеана уже раздает указания: высушить промокшую и уже заледеневшую одежду у тех моряков, которых выловили из потопленной шлюпки. Вот можно даже начиная с того, рядом с которым я сижу. Если он, конечно, еще не замерз насмерть, как двое товарищей — несмотря на все усилия единственного в шлюпке мага огня.

Разбираться некогда, и я тянусь к воде. Дар откликается неохотно, с явным усилием, вода словно шепчет: куда тебе после всех развлечений с тонущим кораблем, ну куда? Стискиваю зубы, мысленно отвечаю стихии: заткнись, мне надо! Я, может, первая из тех, кому надо! Все остальные пускай идут в порядке живой очереди, а мне нужно здесь и сейчас!

Вода, иди сюда! Выгорать будем завтра, а пока поработаем!

Под хищным, напряженным взглядом Илеаны Румынской я стягиваю рукавицы, молча беру ближайшего моряка за куртку и велю льду растаять. Вверх поднимается облачко пара — это испаряется влага. Он не горячий, просто теплый, но моряк все равно закусывает губы, чтобы не завопить от боли, когда застывшие конечности начинают отходить от тепла.

— Неплохо, — комментирует императрица. — Сушите, Ольга, а я скажу капитану, что наши дела еще не так отвратительны.

Она отворачивается и, согнувшись, пробирается куда-то на другую часть лодки. На нос, вроде бы, а я на корме.

Следующие полчаса я сушу полсотни моряков. Тех, кто побывал за бортом, видно сразу, но и к остальным я тоже не всякий случай подхожу. Стоит ли говорить, что под финал этого предприятия мне больше всего хочется свалиться обратно? Но нет, этого точно нельзя себе позволять — особенно после того, как на горизонте появляется еще один корабль.

Первые минуты я напряженно рассматриваю нового участника нашей игры в морской бой — но потом замечаю Андреевский флаг. Свои! Уже отсюда вижу, что он меньше, чем эсминцы из конвоя, да и вооружение будто скромнее — похоже, это сторожевой корабль, переделанный из какого-то гражданского судна.

У наших матросов на веслах открывается второе дыхание, но радоваться рано — сближающийся с нами корабль вдруг отворачивает и выставляет дымовую завесу. Выглядит это как большое, мутное, расползающееся в разные стороны облако.

— Мы не успели передать, что фрицы еще крутятся рядом, да? — шепчу я, поймав Илеану за локоть.

Вопрос, конечно, дурацкий — когда корабль тонет, поди разбери, будут ли нацисты сторожить шлюпки с выжившими моряками или уберутся восвояси, пустив предварительно пару торпед. Илеана не отвечает, только обжигает меня недовольным взглядом. Замолкаю, вцепившись в собственные рукавицы — а матросы снова хватаются за весла, пытаются уйти под защиту дымовой завесы.

Будут ли фрицы стрелять вслепую?

Затишье длится минут пятнадцать — и все это время мы идем на веслах вслед за сторожевым кораблем. Берег явно недалеко, мы почти добрались — а ведь бывали случаи, когда шлюпки неделями носило по Северному ледовитому океану!

Вот только миноносцы нацистов тоже не теряют время зря. Они ускоряют ход, появляются в зоне прямой видимости… а потом поднимается ветер.

Метеомаги!

Порывы ветра сносят туман, бросают по волнам шлюпку, а я цепляюсь за что могу, борясь с нахлынувший дурнотой. Илеана рядом шипит проклятия, но они, конечно, не успевают дойти до адресата, потому что миноносцы начинают стрелять по сторожевому кораблю.

Морские сражения редко когда длятся долго.

Шесть залпов, главный калибр, снаряды рвут тонкую стальную обшивку корабля. Пожар на корме, снаряды сносят дымовую трубу и мачты, Андреевский флаг падает вниз с перебитого флагштока. И кажется, что все, это гибель, но артиллеристы продолжают отстреливаться, выцеливая миноносцы из орудия на носу. Бесполезно и безнадежно — противник слишком далеко, калибр слишком мал.