— Илеана впервые предположила беременность, когда вы не погибли в холодном багажнике, — добавляет император, полюбовавшись на мое ошарашенное лицо. — Она уверена, что вас тогда спас дар ребенка. Лед, как и у Михаила.

Да, это логично. Помню, светлость рассказывал, что из-за дара льда легче переносит холод, причем это работает даже тогда, когда он не колдует. Но так, чтобы дар проявлялся у еще не родившегося ребенка?

— Довольно распространенная ситуация, — кивает Алексей Второй. — И если случай с багажником мог быть случайностью, то корабль вы однозначно замораживали не только с помощью дара воды. Что ж, я вижу, вам нужно время, чтобы все осознать. В любом случае, я очень рад за вас обоих.

— Спасибо, — киваю я, пытаясь собрать мысли в кучу.

Ребенок! Второй триместр! Роды во время войны, как же это невовремя… нет, это Гитлер невовремя напал, сволочь! А мой ребенок появится на свет, когда нужно!

Пока я молчу, император отворачивается к карте, но потом снова весело смотрит на меня. То, что ситуация его забавляет, видно невооруженным глазом.

— Супруга не хотела поднимать эту тему, боялась, как бы вы не потеряли ребенка в дороге. Я сказал, что, с учетом, кто у него родители, это исключено.

Очевидно, что это шутка, но я мысленно вспоминаю, что должно быть при выкидыше, и вздыхаю с облегчением — ничего подобного не было. Как, интересно, тут с гинекологами? Вот что Илеана молчала, интересно? Я же была в больнице, могла бы и зайти, куда надо!

— Ладно, княгиня, — его величество убирает улыбку с лица. — Я вызвал вас по делу. Хочу задать вам пару вопросов насчет моей дорогой супруги и Лекселя фон Хохберга. Конфиденциально.

«Пару вопросов»! Алексей Второй расспрашивает меня добрых полчаса, заставляя вспоминать самые незначительные детали, вплоть до того, как именно Илеана смотрела на этого самого Лекселя. Мне очень хочется спросить, как долго после этого фон Хохберг будет оставаться в живых, но я решаю не наводить императора на нехорошие мысли.

Светлость уже ожидает меня на выходе из «кабинета». Улыбается, берет меня за руку и спрашивает:

— Побеседовали, Оленька? Что он от вас хотел?

— Вы не поверите, Михаил Александрович! И лучше бы вам присесть, но негде! Да я сама не верила, но!.. — почему-то закрываю глаза, прежде чем сказать, — Его величество считает, что я беременна, и я, знаете, с ним согласна. Все признаки сходятся. В общем… ребенок. Ваш.

Я замолкаю, ощущая, как светлость порывисто обнимает меня, прижимает к себе.

— Ребенок! Оленька!..

В его голосе звенит и счастье, и страх, и восторг.

После новости про мою беременность светлость, конечно, уже не возмущается, когда император отправляет его в Москву. Мы улетаем из Мурманска вместе с императорской семьей и обустраиваемся в квартире, принадлежащей вторым приемным родителям Степанова. Сами они тоже уехали из Петербурга, но живут не с нами, а в пригороде — они не любители квартир, предпочитают частный. Тем более летом. Нам со Степановым предлагают перебраться к ним если не сейчас, то в августе, после родов, когда мне потребуется помощь с ребенком. Но мы пока отказывается — мало ли, что к тому времени поменяется.

Два месяца с марта по май пролетают как один миг. Светлость работает, я тихо-мирно занимаюсь автоматами Калашникова, танками Т-34 и «Катюшами». Казалось бы, что тут может сделать женщина, но нет — всяких прошений, согласований прочего бюрократического добра, как ни странно, полно. Мне же нужно, чтобы ничего из этого не застревало где-то на согласовании, все документы вовремя подписывались, а изделия уходили в войска в нужной комплектации и в нужном объеме. Во всех мирах для этого нужен отдельный пинающий процесс человек, и да, теперь это я.

В отличие от самого начала эпопеи с АК, светлость участвует в процессе минимально. Да это уже почти не нужно — оказывается, что за год ко мне попривыкли и на заводах, и в кабинетах. После того, как среди гражданской и военной аристократии распространилась история про то, как я, рискуя жизнью, вытаскивала императрицу из лап ее предательского братца, меня перестали пытаться выставить из кабинета, а после успеха изделия Калашникова на фронте даже стали прислушиваться.

Сам Михаил Калашников, кстати, недавно писал — сейчас он оставил зону боевых действий и осел конструктором на одном из заводов. А я плотно работаю с создателем танка Т-34 Михаилом Кошкиным. Его завод эвакуируется из Харькова на Урал, а сам Кошкин тут, в Москве. Но как же тяжело с ним работать! Это решительный, смелый, инициативный, талантливый… и почти невыносимый в общении человек! После нескольких дней знакомства мне становится ясно, почему кто-то старается его продвигать, а кто-то, наоборот, задвигать. Впрочем, мне на Кошкине не жениться, пускай аристократы и шутят, что «Ольга Черкасская собирает себе гарем из Михаилов».

Дела на фронте эти два месяца идут с переменным успехом. Причем успех этот у Рейха, у нас, несмотря на все усилия, пока стадия «долго запрягаем». И еще японцы воюют со второго фронта, это тоже оттягивает силы.

В апреле, когда немцы продвигаются особенно активно, все, буквально все предлагают мне эвакуироваться на Урал. «Представьте, Ольга, немец рвется к Москве, а вы бегаете по городу с пузом и „калашом“!». Тьфу! Я, разумеется, посылаю доброхотов подальше, мотивируя это тем, что не хочу оставлять тут Степанова, которой занят в обороне столицы и точно никуда не уедет. К счастью, к маю фронт более-менее стабилизируется. Часть страны под немцем, но продвижение удалось замедлить.

Что еще? Славик, сестренки и директриса пансиона все это время тоже живут в Москве — светлость снял им квартиру недалеко от нас. Ладно Славик, ладно близняшки, но директрису пансиона мне никак не удается приучиться считать за родню. Но девочки ее любят и категорически отказываются разлучаться, так что приходится терпеть.

В начале мая до нас доходят новости о смерти Бориса Реметова.

Сначала к нам приходит покаянное письмо их тюрьмы: Славик, я разболелся, у меня за последние полгода нашли половину медицинского справочника, и ты, если что, прости. И ты, Ольга, прости, буквально, я стал убийцей потому, что так получилось, а не потому, что маньяк, психопат и негодяй.

Брат ходит мрачный, а я даже и решить-то ничего не успеваю, как приходит второе письмо, уже о смерти.

В медицинском заключении Реметова куча всякого хронического, и меня, если честно, совсем не тянет в этом копаться. Светлость как главный специалист по похоронам осторожно уточняет, не хочу ли я забрать тело из тюрьмы.

Забрать-то можно, но что делать дальше? С Москвой Реметова ничего не связывало. Мелькает мысль отвезти тело в Горячий Ключ, но там, во-первых, небезопасно из-за близости фрицев, и, во-вторых, я не так милосердна, чтобы стараться для убийцы моих родных.

Близняшки рыдают, а Славик мрачно сообщает, что его максимум — это съездить к дяде на могилку. Таскать туда-сюда его гроб он согласен только в том случае, если я вдруг решу повторить эпопею с мумией Райнера. Но тут уже Степанов хватается за голову и полусерьезно замечает, что труп Реметова в Британском музее не нужен.

В итоге Реметова хоронят на кладбище при тюрьме, а скромные, чисто символические поминки мы устраиваем тут.

В начале мая приходит еще одна новость: Василий, сын Николая Михайловича и Есении, отправился на фронт прямиком из тюрьмы. С такими сроками и за преступления такой тяжести, как у него, берут только в исключительных случаях, но Вася писал, что был офицером и не хочет отсиживаться в тюремной камере, и добился своего.

Я вспоминаю, что в моем времени тем, кто шел на фронт из тюрьмы, давали помилование. Светлость разъясняет, что здесь это работает по-другому: помилование получат те, кто вернется с государственными наградами, а остальным просто уменьшат срок — год на фронте пойдет в зачет как три года в тюрьме.

Про Василия, кстати, мы со светлостью узнаем из письма Есении. Написано оно, конечно же, в ее обычном духе. Буквально: «ну вот, теперь бедный Васенька, которому и так тяжело, вынужден идти на фронт и рисковать жизнью, а все из-за тебя, Михаил! Из-за тебя его посадили, из-за тебя он воюет, а ты в тылу на всем готовом сидишь!»