Очень скоро получается так, что я сижу на постели, светлость обнимает меня сзади и шепчет, что, если антифашисты пожелают установить со мной контакт, надо держаться так, словно я не понимаю, о чем вообще речь.

Прохладные губы прижимаются к моему плечу, пальцы находят грудь, ласкают по кругу. Вторая ладонь скользит по моему обнаженному животу… и останавливается, аккуратно избегая чувствительных мест. Возвращается, не давая желанных прикосновений, и все начинается заново.

Подобное безобразие у Степанова, очевидно, в связи с инструктажем. А мне уже не хочется ничего слушать: ни оперу, ни инструкции! Но повернуться светлость не позволяет, и на все мои попытки только сильнее прижимает к себе. Так, что можно понять, что он тоже увлекся процессом.

— Ах, Михаил Александрович, вы, кажется, как-то совсем неприлично одеты! — выдыхаю я, уже не заботясь о прослушке. — Это, знаете… возмутительно!

— Сейчас, Оленька, тише, — шепчет светлость и ненадолго отстраняется, раздеваясь. — Это еще не все. Если они…

Директивы ясны: если нас вдруг решат шантажировать, на провокации не вестись. Светлость уверен, что такую вероятность нельзя исключать полностью. Как и то, что меня могут захотеть устранить.

Впрочем, в какой-то момент мне становится сложно сосредоточиться именно на словах — а не на том, где его руки и губы, и как это замечательно даже под «Князя Игоря».

И светлость уже сам путает слова, а потом и вовсе замолкает, сворачивая обсуждение и переходя к главному.

— Инструктаж закончен?

Короткий смешок, а потом светлость наклоняет меня и наконец-то оказывается внутри.

— Теперь… ах… молчи…

Я кусаю губы, но потом все равно вскрикиваю, когда становится особенно хорошо.

— Оленька, возможно, не следовало так увлекаться, — шепчет Степанов, обнимая меня чуть позже. — Вы все запомнили?

— Каждое слово, — я прижимаюсь к нему и добавляю. — Только не уверена, что смогу воспроизвести это, не краснея.

Следующие две недели мы со Степановым улаживаем семейные дела. Вся эта возня с наследством сама по себе достаточно утомительна, а когда дело происходит в чужой стране — втройне. А если это еще и Германия, где на типичную чиновничью бюрократию накладывается специфический национальный менталитет — все, туши свет.

Надо сказать, Степанов сначала вообще планировал от этого устраниться. Но оказалось, что Есении не хватает ни знания языка, ни компетенции в правовых вопросах, живущие в Мюнхене друзья тоже ни в чем не разбираются — или не хотят разбираться — и все это снова сваливают на Степанова. Так, кстати, получилось и с организацией похорон, но тут у светлости как раз большой опыт.

Все это время я кручусь возле светлости, оказывая ему моральную поддержку. Как только на горизонте появляется Есения, я тут же собираюсь и изображаю почтительную невестку. Увы! Старания проходят даром. Если Степанова она еще терпит, то мое присутствие слишком явно напоминает о тюремном заключении ее родного сына, Василия. В какой-то момент это едва не выливается в открытую конфронтацию. Я уже готовлюсь припоминать ей и набивающуюся в жены к светлости Софью, и заговор против царя, и, в особенности, последние фокусы с грелками, но конфликт гасит Степанов.

— Оленька, я очень ценю, что вы ни с кем не подрались и даже обошлось без дуэлей, — устало улыбается светлость. — Знаете, я почти готов бросить все и уехать. Но это низко.

Его принципы — это отдельная тема для разговора. Но я же не могу просто взять и сказать любимому человеку: «Михаил Александрович, вы ведете себя недостаточно подло! Могли бы уехать и не разбираться с долгами человека, который хотел вас женить! Вернее, убить».

И да, тут надо именно «разбираться». После смерти великого князя на Есению посыпался целых ворох расписок и просроченных обязательств. Светлость подозревает, что добрая половина жаждущих денег — обыкновенные аферисты, поэтому каждый долг он рассматривает индивидуально. Что-то оплачивает полностью, что-то — частично, кого-то отправляет судиться, а в особо запущенных случаях грозится вызвать полицию и сдать просителя туда за мошенничество. Одна радость — с каждым днем ручеек просителей иссякает.

Что еще? Предосторожности, которые мы соблюдаем после неудавшегося покушения на Гитлера, оказываются напрасными. Никаких претензий от полицаев больше не поступает. На допросы не вызывают, шпики за нами не таскаются, и культурную программу по изучению достопримечательностей Мюнхена мы со Степановым выполняем в одиночестве.

Уверена, полиция продолжает искать меня, просто не так активно. Только работы у них и без того много, и эффективность подобных поисков неуклонно падает. Гитлер, видимо, все же не смог снабдить их фотороботом нужного качества. Вот сколько он меня видел? Меньше минуты. К тому же он был сосредоточен на гипнозе.

Светлость считает, что отсутствие рвения в поисках «девицы» связано с убийством адмирала Канариса. Видимо, Адольф Гитлер решил, что я залезла в Фюрербау не чтобы убить его самого — иначе активность полиции была бы совсем другой — а чтобы отвлечь внимание и добраться до главы абвера. Сначала они попытались поймать «девицу» по горячим следам и пробежались по ближайшим домам и гостиницам, но успеха не достигли и переключились на отработку контактов маленького адмирала.

На самом деле, я тоже с удовольствием приняла бы участие в этом расследовании. Мне очень интересно, кто из мятежных генералов Гитлера решил использовать наш неудавшийся заговор, чтобы свести счеты с Канарисом. И как после этого изменится ситуация на будущих фронтах? Все же главу абвера нельзя назвать мелкой сошкой.

Но я держу себя в руках и очень стараюсь больше никуда не влезать.

— Если есть «маленький адмирал», — говорю я за ужином в пивном зале, — по логике должен быть и большой. Это ведь так должно работать, да, Вячеслав Михайлович?

Вячеслав Михайлович Скрябин, посол Российской Империи в Германском Рейхе, только улыбается в усы.

Мы с ним и Степановым ужинаем в легендарном пивном зале «Бюргербройкеллер», том, что много лет назад начался Пивной путч. Это огромный зал почти на две тысячи человек с высоченными потолками и бесконечными рядами столиком. Народу тут не просто много, а очень много, плюс фоном играет баварская музыка и приходится повышать голос.

На столе у нас запеченная рулька, баварские колбаски, всякие закуски и содовая вместо пива. Светлость не пьет алкоголь по состоянию здоровья, я воздерживаюсь за компанию, так что наш столик слегка настораживает респектабельных немцев подозрительным требованием принести лимонад. Скрябин под дело даже рассказал байку, что в другом пивном зале, не менее легендарном Хофбройхаусе, лет этак тридцать назад случился «Лимонадный скандал». Один из гостей заказал лимонад вместо пива, все официанты отказались его обслуживать, и выполнять заказ пришлось лично управляющему пивной!

Надо сказать, Скрябин вызывает у меня только теплые чувства. Особенно сейчас, в неофициальной обстановке, когда этот крепкий усатый мужчина с широким лицом и умными глазами совершенно не похож на свою 'официальную версию, предназначенную для общения с германским руководством — ту, что с безупречно отточенными фразами и ледяной сибирской улыбкой. Скрябин ест рульку, запивает ее пивом, улыбается, шутит и не особо следит за словами — иногда даже чуть-чуть заикается. Самую малость.

— У немцев другая логика, Ольга Николаевна, — после небольшой паузы на сочную жареную колбаску посол продолжает тему с Канарисом. — А кроме «Маленького адмирала», Вильгельма Канариса называли еще «Янус» и «Хитрый лис».

— Зачем так много прозвищ? Его же все равно убили.

Степанов смеется, а Скрябин рассказывает, что в юности и сам планировал взять псевдоним. Он тогда входил во всякие тайные кружки, и псевдонимы там были в моде. Но до того, чтобы взять псевдоним вместо настоящей фамилии, дело не дошло.