Эта стерва делает вид, что рада нас видеть:
— О, какие люди!
Она даже притворно целует воздух рядом с моей щекой.
Шалава!
После всего, что было, это просто верх наглости!
— Вы снова вместе, что ли?.. — спрашивает, глядя на Веронику, потому что в моих глазах плещется ненависть.
— Ну да, — стыдливо отвечает… жена.
— Молодцы! Рада за вас, — заверяет с воодушевлением, хотя кривая улыбка говорит об обратном. — А у меня тоже изменения в личной жизни: вот, вышла замуж.
Поднимает руку и демонстрирует Нике обручальное кольцо.
Та смотрит с завистью, краснеет, отворачивается.
И тут внезапно доходит, почему меня жёстко динамят: Вероника ждёт, когда мы снова поженимся. Потому что кто она мне сейчас? Сожительница.
Мать моего ребёнка. Её официальный статус: разведена.
Надо срочно это исправлять.
— Ну ладно, я побежала. У мужа скоро день рождения, ищу подарок. Пока-пока, — машет мне пальчиками и строит глазки, не стесняясь Вероники.
Та сдувается, словно воздушный шарик. Эта встреча выбила её из колеи.
— Прокудина, ну ты что? Давай-ка выше нос! И пора нам вернуть печати в паспорт, а то фамилия одна, а свидетельства о браке нет.
Ника поднимает глаза, и я вижу в них искорки радости:
— Назар Сергеевич, вы что, делаете мне предложение?
— Нет, солнышко, предложение я тебе делал восемь лет назад. А сейчас я просто ставлю перед фактом: мы снова женимся. Ты и сама понимаешь, что развод был ошибкой. Но я тебя простил, хоть ты и поступила нехорошо, сбежав от меня беременной. Вот такой я великодушный…
Вероника обнимает меня, нежно целует в щёку. Смотрит в глаза и предлагает:
— А давай купим мне красивое бельё, которое ты сам выберешь, и устроим сегодня вторую брачную ночь. Хочешь?
— Издеваешься?.. — чувствую шевеление в штанах и делаю говорящее о желании движение в сторону Вероники.
— Ну, тогда пошли! — эта плутовка давно догадывалась, как у меня подгорает. — Красное или чёрное?
— Белое! Ты же у нас снова невеста…
* * *
Перед походом в загс у меня есть одно незаконченное дело: я не смог присутствовать на похоронах Жанны, но мне нужно с нею попрощаться.
Разорвать нашу связь…
Зима. Мороз кусает щёки, как злой пёс. Воздух тяжёлый, обжигающе чистый.
Небо низкое, цвета олова, солнце прячется за туманом, и весь мир будто погрузился в выцветшую акварель — серую, холодную, без контрастов.
Я стою на кладбищенской дорожке и не чувствую пальцев. Перчатки забыл в машине, руки немеют, но лилии в них держу крепко.
Белые. Те самые, что она любила.
Раньше я не мог выносить этот аромат — тяжёлый, густой, приторно-сладкий. Он казался удушливым, как сама Жанна, со всеми её капризами, вечными сценами, театральным надрывом.
Теперь же… этот запах будто из другого мира. Чужой, но знакомый.
Снег ложится тонкой пеленой на траву и плиту у могилы. Ветер шуршит в венках, гудит в металлических крестах.
Мороз сковывает землю, а в воздухе звенит хрупкость.
Я стою перед могилой и переминаюсь с ноги на ногу. Уже без трости, сам управляю авто, но сила в ногах ещё не та, что была до аварии. Мышцы не совсем вернули себе форму.
Тазобедренный сустав после операции всё ещё напоминает о себе, но боль уже не такая, как раньше.
Физическая боль — ничто по сравнению с тем, что внутри.
На кресте фотография. Жанна улыбается.
Я помню этот снимок. Он с Маврикия, куда мы летали отдыхать. На нём Жанна счастливая, и я тогда наивно думал, что у нас есть шанс. Но когда вернулись, понял: она просто играла. Чувств нет, только сплошное потребительское отношение с её стороны.
Ветер треплет уголок чёрной ленты. Она извивается траурной змеёй на фоне снега. Зрелище жуткое…
Кладу цветы к подножию креста. Белые лепестки моментально покрываются инеем. Колени подгибаются, и я опускаюсь на одно, чтобы поправить букет.
Холод пробирает до костей. Воздух пахнет землёй, железом и чем-то ещё — будто пропитанной сожалением памятью.
— Ну вот, — говорю тихо, — привёз тебе твои лилии.
Слова расползаются паром.
Никто не отвечает. Только снег сыплется с ветвей ели, лениво и бесшумно.
Я смотрю на лицо Жанны на фотографии — радостное, живое, будто она просто сыграла очередной спектакль, изобразив свою смерть, ведь тела я не видел.
А сама всё там же, на Маврикии, отдыхает в компании подружек…
— Знаешь, — выдыхаю, — я думал, что буду злиться. Что не смогу стоять здесь спокойно. Но нет. Ярость куда-то испарилась, мне больше не хочется тебя придушить, только немного… жаль.
Я не оправдываю себя. Да, я ушёл. Да, не любил так, как она хотела. Но ведь и не обманывал. Никогда не обещал вечности.
Квартиру, в которой мы жили, я купил ещё до брака. Значит, теперь она снова моя. Тёща не может претендовать, да ей и другой недвижимости хватает. Ройзман нашёл адвоката, доверенное лицо сейчас занимается всеми бумагами и счетами Липатова.
И всё же внутри странное чувство: Жанна ушла, а после неё ничего не осталось. Ни детей, ни проектов, ни недвижимости. Только воспоминания. Разрозненные, как осколки битого стекла: острые, блестящие, опасные.
Она жила одним днём и ушла быстро, как будто спешила.
Не попрощавшись…
Стою перед могилой и думаю, что это конец целой эпохи моей жизни. Всего того, что было неправильным, прожитым не мной, настоящим, а моей маской обиженного на женщин и стремящегося к финансовому успеху мудака.
Натянул её после развода, так и носил, несколько лет не снимая…
Я уже понял, что квартиру придётся продать. Вероника туда не поедет. Там всё пропитано воспоминаниями о другой женщине.
Куплю дом за городом. С садом, с газоном, с яблонями и запахом мокрой земли по утрам.
Хочу, чтобы Надя росла на воздухе. Чтобы у неё было настоящее счастливое детство на природе, а не бетон за окном.
Хочу, чтобы Вероника могла пить кофе на веранде, в халате, босиком, без спешки. Глядя, как ветер качает ветки с белыми цветами, а птицы щебечут и поют о весне.
Чтобы тесть приезжал на выходные с удочкой, а тёща пекла свои пироги с капустой.
Всё вижу настолько ясно, будто это уже происходит на самом деле. План на десять лет вперёд. И впервые за много лет я думаю не о себе, а о других людях...
А пока суд. Скоро слушание по делу Астахова. За похищение Нади ему грозит до двенадцати лет. Плюс финансовые махинации — добавят ещё. Парень нескоро выйдет из тюрьмы, если вообще там выживет…
— Я тебя прощаю, — слова падают на белый холм вместе со снежинками. — Прощаю и отпускаю.
Делаю паузу. Поднимаю глаза в небо. Надеюсь, что она там:
— И ты меня прости…
Пальцы вцепились в ворот пальто, щёки горят от холода. В груди пустота. Даже не больно.
Делаю шаг назад. Потом ещё один. Снег скрипит, как хрупкое стекло.
Когда ухожу, не оборачиваюсь. Хочу запомнить её именно такой — в прошлом. Чтобы не тащить её призрак за собой дальше.
Наверное, так и выглядит прощение. Не громкое, не театральное, а спокойное, мирное, полное сожаления и утихающей боли.
Как выдох в морозном воздухе.
Сажусь в машину, включаю фары. Дорога уходит вперёд, в серое небо, в белый шум падающего снега.
Еду и где-то внутри себя чувствую: всё, что связывало меня с ней, оборвалось.
Навсегда.
Глава 33
Вероника
Август. Вечер медленно опускается на землю, растекаясь золотистыми пятнами по газону. Воздух густой, тяжёлый от солнца и запаха хвои. Где-то неподалёку стрекочет кузнечик, и этот мир кажется до невозможности спокойным.
Мы с Назаром устроились в деревянной беседке у озера с термосом кофе. ОН стоит на столе, рядом два картонных стаканчика и печенье в пакете, которое не доела Надя.
Вокруг — загородный отель, куда мы сбежали на пару дней, чтобы просто… пожить. Без больниц, без документов, без страхов и объяснений.
