И теперь — это…

— Если ты бросишь меня в таком положении, отец тебя лишит всего: денег, карьеры, честного имени. А может, и свободы…

Перед глазами вспыхивает лицо тестя. Липатов и правда может уничтожить мою карьеру. Одним звонком. Одной бумажкой. Я знаю, как это работает. Вылечу из обоймы, и никто не возьмёт даже простым менеджером в захудалую компанию.

Я сглатываю. Внутри буря эмоций: злость, растерянность, шок.

«Как? Как она могла? Столько лет говорила — никаких детей. А теперь… ребёнок как цепь. Как кандалы».

Смотрю на Жанну. Она спокойна, уверена в себе.

Знает, что прижала к стенке и мне не дёрнуться.

А я… чувствую себя загнанным зверем.

Я захлопываю за собой дверь так, что сотрясается стена. Лифт едет вниз слишком медленно, и всё это время я слышу в ушах её голос: «Раз твоя дочь прожила без отца столько лет, проживёт и дальше. А мой ребёнок будет расти в полной семье».

Удары сердца гулко отдаются в висках. Воздух Москвы душный, влажный, как мокрое одеяло. Я вызываю такси, называю первый бар, что приходит в голову.

Заведение встречает приглушённым светом, запахом перегара и приторных духов. Музыка гремит где-то на заднем плане, но для меня это как белый шум. Я сажусь за стойку, стягиваю пиджак, кидаю его на соседний стул.

— Двойной виски, — говорю, и голос звучит так, будто это приговор.

Стекло холодное, ладонь обжигает конденсат. Первый глоток горит в горле, как огонь. Я морщусь, но прошу ещё. Потом ещё.

Каждый стакан будто стирает контуры мыслей, но не сами мысли. Жанна, её холодный взгляд. Вероника, её дрожащие руки. Надя, которая смотрит на меня с восторгом, ещё не понимая, кто я.

Я уже не чувствую вкуса, только горечь. Голова начинает плыть, движения становятся вялыми.

И я понимаю — это не выход. Алкоголь только сделает хуже. Завтра утром голова будет трещать, желудок сворачиваться узлом. Я сам не переношу мужиков, которые тонут в бутылке, вместо того чтобы решать. Слабаки.

А я… я не слабак.

Прижимаю ладони к лицу. Холод стеклянной стойки пробирает кожу на лбу.

Что делать?

Уйти от Жанны — значит потерять всё. Она и её отец сотрут меня в порошок. Останусь ни с чем.

Но остаться — значит отказаться от Нади. От Вероники. От того, ради чего я жил, о чём мечтал.

Внутри пустота и злость.

Я смотрю в тёмное зеркало напротив стойки. Вижу своё лицо — усталое, злое, с покрасневшими глазами. И впервые думаю: «Ты загнан в угол. Но стены не тюрьма, из любой клетки есть выход. Вопрос: какой ценой».

Опрокидываю последний стакан и встаю. Ноги ватные, но держат. Бармен бросает на меня косой взгляд, я оплачиваю картой счёт и выхожу.

Ночной воздух холодный, быстро отрезвляет. Москва шумит, будто и не ночь вовсе. Машины, фары, люди — всем плевать на то, что у меня внутри пепелище.

И я понимаю: напиваться было ошибкой. Нужно что-то придумать. Но что?..

Утро встречает ударом кувалды по голове. Я открываю глаза и сразу зажмуриваюсь — свет слишком резкий, будто кто-то включил прожектор и направил прямо в зрачки. Горло сухое, язык деревянный, желудок скручивает.

Поднимаюсь с кровати в чужой квартире — ночевать домой я не поехал, снял номер в отеле неподалёку от бара. Не хотел видеть Жанну, её холодный взгляд, её самодовольную улыбку.

Умываю лицо ледяной водой. Капли бегут по шее под воротник рубашки, но это хотя бы возвращает к жизни.

В зеркале на меня смотрит чужой мужик. Помятый, с красными глазами. Но под этим слоем усталости я всё ещё вижу себя. Того, кто никогда не сдавался.

Хватит. Хватит бухать. Нужно думать.

Жанна беременна.

Или говорит, что беременна.

Надо проверить. Слишком вовремя «вспомнила».

Она же утверждала, что дети портят фигуру, что карьера и тусовки важнее всего. А теперь вдруг решила стать матерью? Не верю. Но если это правда…

Её отец не оставит мне шансов. Один звонок — и я вылечу из кресла. И хрен меня куда возьмут. Даже простым менеджером.

Липатов умеет давить. Я видел, как он ломал людей одним словом.

Но и отказаться от Вероники, от Нади — невозможно. Я только почувствовал, что живу, когда взял в ладонь крошечные пальцы дочери.

Должен быть выход.

Начинаю шагать по комнате. От стены к стене. Мысли путаются, но одно я понимаю точно: действовать надо тихо. Без истерик, без резких шагов. Жанна сильна своим отцом, не собой. Она цепляется за него, как за костыль. А я должен найти способ вырваться из этого плена.

Развестись. Сначала доказать, что ребёнок — не мой. Если он вообще существует. А если мой… — я стискиваю зубы, чувствуя, как злость обжигает изнутри. — Тогда… я не смогу его оставить. Потому что не подлец. Не до конца оскотинился рядом с Жанной.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Жанны: «Нам нужно поговорить вечером».

Усмехаюсь. Её «нам нужно» и моё — две разные вселенные.

И всё же… мне придётся играть в её игру. До поры.

Но моя цель ясна: Вероника. Надя. Я не позволю никому — ни Жанне, ни её отцу — забрать у меня то, что, наконец, ко мне вернулось…

Вероника

Утро начинается шумно. Надя не сидит на месте ни секунды. В машине она вертится, размахивает руками, то и дело повторяет, как заклинание: — Мам, я расскажу всем! У меня теперь тоже есть папа! Пусть знают!

Я улыбаюсь, но сердце болезненно сжимается. Хочется прижать её к себе, удержать, спрятать от всего мира. Как объяснить пятилетке, что её радость может обернуться болью?

У детского сада дочка сама отстёгивается и выскакивает первой, едва я притормаживаю. На ходу поправляет косички, оглядывается на меня с сияющими глазами. Я целую её в щёку, ощущая горячее дыхание и запах сладкого медового шампуня.

— Беги, солнышко, — шепчу.

Дверь за ней закрывается, и вместе с ней словно захлопывается кусочек моего сердца. Тревога не отпускает. Она поднимается по спине холодком, давит в груди.

Я еду в офис и по дороге уговариваю себя: «Всё будет в порядке, ты справишься, он не сможет разрушить твою жизнь снова».

Поднимаюсь на свой этаж. Сердце мгновенно уходит в пятки: возле кабинета стоит женщина. Стройная, ухоженная, гладкая укладка, волосок к волоску. На ней дорогой длинный плащ, лакированные ботильоны на каблуках.

Со спины можно принять за кого угодно. Но стоит ей повернуться — и по коже пробегает ледяная волна.

Жанна.

— Вы ведь Вероника Прокудина? — голос у неё высокий, звонкий, будто выточенный из стекла.

— Да, это я, — отвечаю, потому что врать бессмысленно.

— А я жена Назара. Нам нужно поговорить. Без свидетелей.

В горле пересыхает. Но я отважно открываю дверь кабинета и, стараясь не показать растерянности, делаю приглашающий жест:

— Проходите.

Жанна заходит, обводит взглядом светлое помещение. Останавливается у окна, приподнимает брови, словно оценивает, достаточно ли я успешна, чтобы конкурировать с ней.

Её взгляд возвращается ко мне — холодный, изучающий, со скрытым презрением.

Без приглашения садится в МОЁ кресло. Я стою перед нею, как школьница перед директором.

— Муж вчера мне рассказал, что вы скрыли от него беременность, — снисходительно повествует, поджимая губы. — Наличие дочери у Назара негативно повлияет на наш брак. Я беременна, и не собираюсь лишать ребёнка отца, а тем более делить его с кем-то.

Застываю, не в силах вымолвить ни слова. Сердце словно пронзили ледяной иглой.

А он сказал: «Фиктивный брак. Развод — дело решённое…»

Соврал.

Снова…

— Вы растили девочку столько лет, думаю, и дальше справитесь самостоятельно. Скажите, сколько вам нужно денег, чтобы уехать из города вместе с ребёнком? Я готова заплатить за собственное спокойствие.

Открываю рот, воздух рвётся наружу с хрипом:

— Я не собираюсь никуда уезжать. И ваш муж мне не нужен. У меня есть мужчина. Возможно, я скоро выйду замуж. Вам не о чем беспокоиться.