Чай горячий, пахнет мятой и мёдом.
Возвращаюсь в спальню. Вероника лежит на боку, лицо мокрое.
— Выпей, тебе станет легче, — помогаю приподняться.
Она обхватывает чашку двумя ладонями. Руки дрожат так, что чай проливается на пальцы и одежду.
Фиксирую кружку, помогаю сделать пару небольших глотков.
— Назар… верни мне дочь. Пожалуйста… Отправляйся в полицию. Я справлюсь сама.
— Да, — выдыхаю. — Да, полиция…
Слова звучат растерянно, но я хватаюсь за них, как за спасательный круг.
Достаю из кармана визитку следователя, набираю номер.
— Вадим Алексеевич, это Прокудин. Объявился похититель. Он только что звонил на номер моей жены. Сможете отследить, откуда был звонок?.. Спасибо. Жду.
Вероника слушает, но не смотрит. Ложится обратно, отворачивается к стене.
— Ненавижу тебя, Прокудин, — шепчет. — Если с дочерью что-нибудь случится… я тебя убью.
И я не спорю.
Наверное, я это заслужил…
Через двадцать минут приходит соседка-врач с аптечкой в руках.
Раздевается, проходит в спальню.
— Ну как вы? — обращается к безучастной Веронике.
Та разворачивается, покорно садится:
— Да, всё хорошо.
Доктор измеряет давление, слушает пульс. Смотрит на Нику и качает головой.
— Сейчас поставлю укол, уснёте, а когда проснётесь, станет лучше, — шепчет она.
Я стою в дверях, наблюдаю за манипуляциями врача. После укола Вероника засыпает почти мгновенно. Её дыхание выравнивается, бледность уходит.
— Спасибо вам, — говорю женщине. — Вы можете посидеть с ней хотя бы час? Я позвоню матери Вероники, она или сестра приедут. У нас… пропала дочь. Мне нужно в полицию.
Соседка кивает:
— Идите. Я побуду с ней, сколько нужно. Не волнуйтесь.
— Спасибо, — глухо отвечаю.
На площадке, пока жду лифт, звоню матери Ники.
— Надежда Александровна, здравствуйте! Это Назар. Можете приехать побыть с Вероникой или прислать Алису? Она дома. Спит. С ней сейчас врач, — говорю виновато. — У Ники нервный срыв, я боюсь оставлять её одну.
Женский голос дрожит в трубке. Тёща плачет, и я понимаю, что сиделка из неё никакая.
Она сокрушается по поводу произошедшего, но я не даю себе права слушать. Мне нужно бежать.
— Пусть приедет Алиса, — настаиваю.
— Да… Да… Хорошо… Сейчас отправлю Алисочку, — обещает тёща.
Двери лифта открываются, захожу внутрь и в зеркале кабины вижу свою не самую лучшую версию: глаза покрасневшие, ворот рубашки расстёгнут, лицо каменное.
Пытаюсь вдохнуть, и не получается. В груди жжёт калёным железом, сердце сбивается с ритма. Пальцы сами сжимаются в кулак.
«Кому ты вообще нужен, мудак? Даже дочь не смог уберечь…» — голос внутри звучит, как речь прокурора на суде.
Глава 29
Назар
К отделению подъезжаю на автопилоте. Внутри — гул, запах кофе, резкие голоса.
— Группа на выезде, ждите, — говорит дежурный.
Я хожу по коридору, пока не появляется Андрей Семёнович, отец Вероники. Серое пальто, усталое лицо, в глазах — тревога и злость.
— Что хотел этот Астахов? — спрашивает сразу.
— Чтобы я забрал заявление, и компания сняла с него все обвинения. Взамен обещал вернуть Надю.
Бывший следователь медленно кивает, потом смотрит на меня так, будто видит не человека, а ошибку природы.
— Ясно. Примерно так и думал. Назар, я тебя прошу — оставь девчонок в покое. Веронике понадобилось три года, чтобы прийти в себя, а ты снова всё разрушил.
— Нет. Я люблю Нику. И Надю. Хочу жить с ними, — выдыхаю, уставившись в стену.
— Я! Я! Я! — он повторяет мои слова с усталой горечью. — Подумай хоть раз не о себе. От твоих «хотелок» никому не стало лучше. Последний раз прошу: дай Веронике жить спокойно.
— А если нет? — спрашиваю глухо.
Он чуть щурится:
— Если нет… мы поговорим в другом месте.
Выходит покурить, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре.
Время тянется медленно, сидеть и ждать среди снующих людей невыносимо.
Мне тошно от самого себя.
Смотрю в стену, а перед глазами записка Вероники, которую нашёл на столе шесть лет назад…
Где я оступился?
Когда всё пошло под откос?
Отец Вероники возвращается, но садится подальше и достаёт телефон, читает новости, на меня не обращает внимания.
Похоже, мы снова по разные стороны баррикад…
Через час двери распахиваются — двое оперативников ведут Астахова. Следом вбегает Надя. С ней женщина в полицейской форме, девочка держит в руках куклу и сияет:
— Дедуля, смотри! Дядя Лёня купил!
Андрей Семёнович обнимает её, глаза блестят от влаги, но его взгляд мгновенно находит меня. Между нами короткий вздох и непримиримое противоречие: он знает, что я не отступлюсь.
Астахова проводят мимо. Капюшон на голове, лицо грязное, будто его мордой по асфальту повозили. Подбитый глаз, кровь под носом. Кто-то уже приложил руку.
Резко вскакиваю и бросаюсь к нему, чтобы зарядить кулаком в эту ненавистную рожу. Но оперативник преграждает путь, закрывает преступника спиной:
— Не надо. Он своё получил.
Рявкаю:
— Надеюсь, этот поддонок не выйдет из тюрьмы живым!
И тут Надя замечает меня:
— Папа! Дедушка, пусти! Там мой папа!
Она вырывается, бежит ко мне, и я подхватываю её на руки.
Маленькие ладошки обнимают меня за шею. Тонкие волосы щекочут лицо.
— Наденька… моя девочка… — шепчу, прижимая к груди. — Как же я по тебе скучал!
Прижимаю к себе это сокровище и понимаю, что больше не смогу отпустить. Дочь — часть меня. Орган, без которого я не выживу.
— Пап, ты ведь больше не бросишь меня? Никогда-никогда? — смотрит своими голубыми глазёнками мне прямо в душу. И меня прошивает током с головы до пяток: невозможно врать, когда на тебя ТАК смотрят.
— Никогда, — отвечаю. — Обещаю, малышка.
Андрей Валерьевич смахивает скупые мужские слёзы. Кажется, он понял: воевать со мной не получится, потому что это причинит боль Наде.
А я чувствую, как всё во мне ломается, когда Надя кладёт голову мне на плечо и тихо шепчет:
— Отвези меня к маме, я спать хочу.
В горле ком, голос сел, говорить невозможно. С усилием выталкиваю из себя слова:
— Конечно, доченька. Сейчас поедем…
* * *
Ночь. Я снова в квартире Вероники. Она спит.
Алису забрал отец. Я укладываю Надю в детской, накрываю одеялом. Девочка тут же засыпает, сжимая куклу.
Сажусь в спальне на краешек кровати, смотрю на спящую Веронику. Свет из окна падает на её лицо, усталое, бледное.
Вспоминаю камеры. Достаю коробку со шкафа — пусто. В ванной снимаю вентиляционную решётку — пусто и там. Астахов всё подчистил.
Мерзкий гадёныш!
Ладно, с этим завтра. Главное — дочь рядом.
Заглядываю в детскую: Надя спит, положив под щёку ладошку.
Такая маленькая, хрупкая, родная…
Понимаю, что завтра придётся поговорить с Жанной.
Объяснить ей, что ребёнку я нужнее, чем взрослой женщине.
Что я не могу больше жить врозь с собственной кровью.
На улице шелестит ветер, гонит по асфальту сухие листья.
Осень. Холод. И впервые за долгое время — крошечное чувство тепла внутри.
Потому что Надя дома...
Потому что Вероника простила…
И потому что я рядом с ними...
Навязчивый утренний звонок пробивается сквозь дремоту. Будильник или телефон? Звук противный, будто сверло приставили к виску.
Я морщусь, не открывая глаз. Телефон где-то рядом, но я не беру — слишком рано. И вдруг женский голос, тихий, сонный:
— Да, слушаю...
Распахиваю глаза. Вероника схватила с тумбочки мой айфон, перепутав спросонья.
Она держит телефон у уха, волосы растрёпаны, на щеке отпечаталась подушка.
В полумраке её лицо кажется уязвимым, почти детским.
— Кто это? — спрашивает она в трубку.
— Где Назар? — резкий, тревожный женский голос на другом конце.
Я узнаю его сразу, но молчу. А смысл теперь вырывать трубку и доказывать благоверной, что меня здесь не было?..
