— Мама совсем расклеилась. Боюсь, что и она сляжет, уйдёт вслед за папой. Просит не оставлять её одну на ночь. Я сегодня переночую у них. А ты, пожалуйста, останься здесь. Утром я приеду, привезу бумаги, которые найду, и мы посмотрим, что делать дальше.

Она тянет руку, накрывает ею мою ладонь. Пальцы холодные, словно чужие. Я вздрагиваю, но не отдёргиваю руку — слишком много вины между нами. Только киваю.

Когда за Жанной и Ларисой Петровной закрывается дверь, тишина наваливается бетонной плитой. Воздух густеет, и я почти слышу, как в этой пустой квартире бьётся моё сердце — глухо, гулко, будто в бочке.

Телефон тяжёлым грузом лежит на столе. Провожу пальцами по его холодному корпусу, ощущая рельеф кнопки вызова.

Перед глазами стоит Вероника. Надя, протягивающая ко мне ладошку. Я жажду услышать хоть одно слово, но в ту же секунду представляю, как лицо бывшей жены застынет от моих новостей. Её накроют недоверие, боль, разочарование.

Что мне делать?

Жить на две семьи?

Вероника этого не примет, я её окончательно потеряю.

Зажмуриваюсь. Внутри всё рвётся, как ткань, которую тянут в разные стороны.

Одна половина меня тянется к Веронике и Наде. Другая — закована в цепи долга перед Жанной и её матерью.

Коньяк остаётся нетронутым, больше не могу пить. Алкоголь — жалкая пародия на забвение. Мне не суждено сегодня забыться.

Я застрял. Между прошлым и будущим. Между Вероникой и Жанной. Между любовью и долгом.

И, кажется, стены квартиры медленно сжимаются, как тиски, оставляя всё меньше воздуха…

Вероника

Коридоры офиса сегодня кажутся длиннее обычного. Воздух вязкий, как патока, и каждый мой шаг отдаётся эхом.

Коллеги шепчутся, при моём появлении замолкают, но взгляды цепляются к моей спине липкими занозами.

Я чувствую их интерес, почти физически ощущаю жгучее любопытство, как если бы они прожигали меня глазами насквозь. Они знают. Теперь для них я не просто руководитель отдела, а бывшая жена генерального, чьё имя снова связано со скандалом.

У меня внутри холодно, и от этого холода даже руки немеют. Я стараюсь держаться прямо, идти спокойно, но сердце колотится так, что его удары отдаются в ушах.

Астахов. Я замечаю его у поворота. Он не отводит взгляда, наоборот — в упор смотрит на меня, как будто оценивает. В его глазах мне видится презрение. Он что-то замышляет, я это чувствую.

Бухгалтерия сегодня напоминает разворошённый улей. Девчонки мечутся с бумагами, телефоны звенят, не переставая.

Главбух Алла Андреевна Зайцева вся красная и потная. С утра уже два раза моталась в банк, и каждый раз возвращалась ещё более взбудораженная, громыхала по коридору и кабинетам каблуками, кричала на девочек.

Ловлю секретаря около приёмной.

— Нина, — шепчу на ухо, хотя сама не понимаю зачем. В офисе и так шум стоит. — Ты не знаешь, что происходит? Алла с утра словно не в себе, всех гоняет…

Нина озирается, будто боится, что нас услышат. В глазах мелькает тревога.

— Деньги со счёта компании пропали. Большая сумма. Но я тебе этого не говорила, ясно?

Слово «пропали» роняет моё сердце в пятки.

— Как пропали? — чувствую, как дрожит голос. — В наше цифровое время? Это же не сейф с наличкой вскрыть! Тут всё прозрачно: проводки, переводы, следы…

— Думаешь, Алла этого не понимает? — Нина понижает голос ещё больше, почти до шёпота. — Она уже всё проверила. Звонила акционерам, завтра прилетает Ройзман из Берлина.

Я глотаю воздух, пытаясь не задохнуться.

— А Назар Сергеевич… он в курсе?

— Не знаю. — девушка опускает глаза. — Но… говорят, деньги ушли на его личный счёт. После такого вряд ли он здесь останется.

Я чувствую, как подкашиваются ноги. Стены коридора будто поплыли, воздух стал густым и тяжёлым.

— Даже так… — лепечу рассеянно.

Дохожу до кабинета и закрываю за собой дверь. Сажусь в кресло, утыкаюсь локтями в стол. Ладони мокрые, сердце пульсирует в висках.

Всё это ложь. Я знаю Прокудина слишком хорошо, чтобы поверить хоть на секунду. Назар может быть жёстким, резким, но он никогда, никогда не возьмёт чужого. Это не про него.

И тут же в голове вспыхивает одно-единственное имя: Астахов. Его взгляд, холодный, прожигающий. Его презрение. Его странная отстранённость в последнее время. Я почти уверена: это он. Не простил Назару драки и решил подставить.

Что ж, я не могу в этой ситуации сидеть, сложа руки. Вскакиваю, кресло с грохотом отъезжает назад. Каблуки звонко отстукивают стаккато, звук отдаётся в груди.

Мне нужно всё выяснить, пока не приехал Георгий Абрамович, держатель контрольного пакета акций. Пока у Назара ещё есть шанс.

Рывком открываю дверь кабинета главного бухгалтера.

Алла Андреевна вскидывает голову от кипы бумаг, её лицо ещё краснее, чем обычно, глаза блестят от усталости и напряжения.

— Нам нужно поговорить, — констатирую и сажусь напротив неё к столу, без приглашения.

— О чём? О том, что ваш бывший муж — вор? — зло выплёвывает мне в лицо Зайцева.

— Это ещё не доказано. Но я знаю, кто сделал перевод. Только прошу, дайте мне несколько часов, чтобы вывести этого человека на чистую воду. Надеюсь, к утру у вас будут доказательства, что Назара подставили.

Набираю номер Прокудина ещё на ходу. Телефон так и дрожит в руке. Внутри бушует адреналин.

— Назар, ты уже в курсе, что в компании обнаружили перевод с корпоративного счёта на твой личный? Ты брал эти деньги?

В трубке тишина, а потом пара громких, цветистых выражений.

— Ника, ты с дуба рухнула? Считаешь меня дебилом?

— Не кипятись. Мне надо было удостовериться, что твои руки чисты. Я догадываюсь, кто это сделал. У нас есть только сегодняшний вечер и ночь. Утром прилетает Ройзман, он точно не станет разбираться и быстро избавится от тебя.

Прокудин опять молчит, а потом озвучивает план:

— Ника, я попробую найти специалиста, мы приедем вечером. Твоя задача открыть нам дверь на пожарную лестницу.

— Ладно. Но, Назар, это должен быть ХОРОШИЙ специалист, потому что Лёня наверняка спрятал все концы в воду.

Прокудин почти рычит. Ревность или злость — не пойму, не надо было мне Астахова называть Лёней.

— Не волнуйся, у меня есть кое-какие связи. Да твой Астахов не семи пядей во лбу, поумнее парни найдутся.

Назар отключается первым, а я с сожалением опускаю телефон: не успела спросить, что там у него происходит.

Набираю маму и прошу забрать из садика Надю к ним домой с ночёвкой. Та, конечно, сразу начинает любопытничать:

— У тебя, наконец, наладилась личная жизнь? Кто он? Вы вместе работаете? Сколько уже встречаетесь? Ты не слишком торопишься?

— Мама, остынь! Нет у меня никакой личной жизни, — выпаливаю на одном дыхании и с ужасом понимаю, что Надя расскажет родителям о том, что у неё появился папа. Остаётся надеяться, что они не догадаются, кто именно этот заботливый отец.

Прощаюсь скомкано, пока не посыпались новые вопросы:

— Я потом тебе всё расскажу, надо бежать, на работе завал. Пока!

До восьми вечера сижу как на иголках. Прислушиваюсь к шагам в коридоре. Слежу в окно за машинами на стоянке, когда главбух уедет домой и Астахов отчалит. Но машина Лёни стоит на месте.

На цыпочках подкрадываюсь к двери его каморки и вижу под ней тонкую полоску света. Надо как-то его выманить из кабинета, иначе у нас не будет доступа к его компьютеру.

Возвращаюсь к себе, выключаю свет и звоню:

— Лёня, прости, но мне больше не к кому обратиться. У нас замок в двери заклинило, мы с Надей не можем домой попасть. Поможешь по старой дружбе?

Астахов молчит и кажется сейчас пошлёт меня подальше.

— Ключ в личинке застрял или просто не проворачивается? — снисходит, наконец, до беседы.

— Не проворачивается ни туда, ни сюда, — жалобно скулю.

— Ладно. Жди. Буду через час-полтора. Надо домой заехать за инструментами.