— Но… — начинает.

— Две недели, — перебиваю. Да, бесцеремонно, потому что иначе утонем в «но». — Дай мне две недели. Я всё решу. А сегодня после работы заберу Надю из садика и привезу домой. Можешь уйти пораньше, приготовить ужин… Пора возвращать семейные традиции.

Вразрез с моими ожиданиями Вероника взрывается.

В одно движение срывается с места, оказывается близко — так близко, что чувствую её тёплое дыхание на щеке. Глаза узкие, прищуренные, острые, как лезвия.

— Даже не думай, Прокудин! — шипит в лицо разъярённой кошкой. — Пока ты не положишь мне на стол свидетельство о разводе — к дочери даже не подходи. Иначе нам придётся бросить здесь всё и уехать от тебя подальше.

— Ника, ну ты чего? — тяну к ней руки, останавливаю в воздухе, не решаясь коснуться. — Надя скучает. Скажешь, нет?

— Ты бессовестная скотина, Назар, — говорит дерзко. — Очаровал ребёнка — и испарился. Пока не решишь свои проблемы, даже не появляйся в поле её зрения.

Слова будто бьют в грудь ребром ладони. Машинально втягиваю воздух, но он не идёт.

Пальцы тянутся поймать её за запястье — тепло, знакомый тонкий пульс — и хватают лишь пустоту.

Она уже у двери. Щёлк — и коридор проглатывает её шаги.

Я остаюсь стоять в кабинете. На столе помятый лист, распластавшийся белым пятном. В коробке торчит плюшевый заяц с залоснившимся ухом. Я поднимаю его, чувствую под пальцами мягкий ворс и понимаю, как мало у меня в руках.

Сажусь на край стола. Плечи тянут вниз — и это ощущение тяжёлого рюкзака знакомо с детства: в нём не учебники, а долги.

Перед Жанной. Перед Ларисой Петровной. Перед ребёнком, который ещё не родился. Перед Надей, которая верит, что папа вернётся к ней.

И перед Вероникой — за все годы молчания.

Две недели. Я сам себе накидываю петлю сроков, затягиваю её узлом.

— На этот раз я тебя не отпущу, Ника... — говорю пустой комнате, будто она сможет передать мои слова хозяйке.

Поднимаюсь.

Беру заявление, расправляю, складываю пополам. Ещё раз, ещё, пока оно не превращается в маленький плотный квадрат.

Кладу в нагрудный карман. Пусть напоминает, что времени у меня нет...

Вероника

Вылетаю из кабинета, как ошпаренная. Каблуки звонко стучат по полу, сердце колотится так, будто готово хочет сбежать из моего расшатанного стрессами организма.

По коридору тянет ароматом кофе и женскими духами, а у меня перед глазами только его лицо.

Прокудин.

Чёрт бы его побрал!

Он сошёл с ума, иначе не объяснишь. Решил усидеть на двух стульях? Сначала лезет ко мне, потом разыгрывает примерного мужа. Потом пропадает на несколько дней. Дальше выясняется, что его жена беременна, тесть умер и теперь он в семье главный…

Нет уж, Назар, не выйдет!

И пусть только попробует подойти к дочери…

Я несусь к туалету — единственному месту, куда он, возможно, не сунется. Хотя уверенности нет. У этого человека нет тормозов, нет границ.

И, похоже, никогда не было.

Но я этого не знала…

Захлопываю за собой дверь, опираюсь ладонями о холодную раковину. В грудь будто залили раскалённый металл: лёгкие горят огнём, дышу часто и с надрывом.

Открываю кран и, не раздумывая, плещу ледяной водой себе в лицо. Чёрные потоки бегут по щекам. Смываю тушь и вместе с ней остатки самообладания. На висках пульсирует боль, пальцы дрожат.

Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина. С размазанной косметикой, с покрасневшими глазами и сведёнными скулами.

Жалкая, злая, обиженная.

Стираю грязные дорожки, прикладываю холодные от воды руки к пламенеющим щекам. Кожу покалывает от разницы температур, рецепторы дёргаются в панике.

— Вот дура, — шепчу своему отражению. — Опять позволила ему влезть под кожу.

Грудь сжимает, воздух становится вязким.

Я ведь поклялась, что больше никому не позволю сделать меня зависимой. Прокудина и близко не подпущу. Ни одного шага навстречу.

А стоило ему посмотреть восхищёнными глазами на меня, взять на руки дочь, прижать к себе — и всё. Снова эта дрожь, эта безумная смесь страха и желания.

Ненавижу его!

И себя тоже ненавижу...

Дверь скрипит и распахивается. Я вздрагиваю, машинально стирая слёзы. В зеркало вижу, что вошла Нина. Только её здесь не хватало!

Стоит в дверях, опершись на косяк, и с интересом наблюдает, как я пытаюсь собрать себя по кусочкам.

— Вероника, ты чего? — голос тягучий, сладкий, как растопленная карамель, с фальшивым сочувствием. — Тебя генеральный обидел? Вот козёл! Что он сделал? Приставал? Угрожал? Или опять отчёт не нравится?

Я замираю. Знаю: если сейчас не возьму себя в руки, через полчаса весь офис будет шептаться, что Прокудин довёл меня до слёз.

Вдох. Выдох. Вымученная улыбка растягивает губы.

— Нин, всё нормально.

— Нормально? — встаёт рядом со мной у зеркала, прищуривается и поправляет слишком ярко накрашенные губы. — Ну-ну. А я уж подумала, тебя уволить собрались. Или, наоборот, повысить… через постель.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Нина, конечно, дура, но прямо ей об этом не скажешь. Потом такое про себя узнаешь от коллег, что и в страшном сне не приснится. Поэтому с ней все «дружат» и молча проглатывают колкости.

На ходу придумываю причину своего расстройства:

— Просто… — подбираю слова, — с Астаховым поссорились. Наговорили друг другу… всякого.

Помощница Прокудина поджимает губы, как будто жалеет, что повод для сплетни оказался не таким пикантным.

— Так его же уволили, — тянет она, — чего ему от тебя надо?

Не знаю, верит Нина в придуманную байку или нет, но моя следующая фраза становится пророческой.

— Да кто знает. Встретиться хочет, поговорить. А я не соглашаюсь. Хоть бы преследовать не начал… — слова вылетают сами собой, и я тут же прикусываю язык.

Нина вытягивает шею, словно цапля, глаза расширяются: наконец-то запахло сенсацией.

— Ты будь осторожна, Вероника. Я сразу заметила, когда он пришёл устраиваться на работу, что этот Лёня — странный тип. Улыбается, а глаза холодные. И от страха по коже бегут мурашки. Ощущение, будто всё-всё про тебя знает. Я ещё тогда подумала: «Он ещё покажет своё гнилое нутро!»

Меня передёргивает. Вспоминаю Астахова: внимательный, вежливый, дружелюбный. Почему-то я не замечала за ним такого.

Розовые очки? Или мне он улыбался по-особенному?

— Конечно, Нин. Я всегда осторожна.

Киваю и добавляю, чтобы поставить точку:

— Пойду, работы невпроворот.

Выхожу, прикрываю за собой дверь. Коридор пуст, только слышно, как в кабинетах звонят телефоны, разговаривают коллеги, шуршат бумаги.

Иду на цыпочках, чтобы не выдать шагов, если Прокудин всё ещё в моём кабинете. Подхожу, заглядываю в щель — и вижу пустое кресло.

Он ушёл.

На секунду становится легко, почти физически. Руки всё ещё дрожат, но хотя бы пульс перестаёт тревожно биться в висках.

Заскакиваю к себе, закрываюсь на ключ и прислоняюсь к двери спиной.

— И на том спасибо, Назар Сергеевич, — шепчу в тишину.

Пусть уходит. Пусть катится к своей беременной жене. К своей жизни без меня и дочери.

А мы…

Мы как-нибудь справимся.

Только бы не дрожали руки…

Только бы сердце перестало вспоминать, как он жадно смотрит на мои губы и алчно дёргает кадыком…

С работы ухожу пораньше. Начальник разрешил, но никакой ужин, естественно, я готовить не собираюсь. Еду в детский сад, чтобы забрать дочь пораньше, так мне будет спокойнее.

Мы с Надей заезжаем за продуктами в супермаркет. Набрав большой пакет всего необходимого и не очень, выходим из отдела. Дочка видит яркую вывеску напротив и тянет меня за руку в пиццерию:

— Мам, давай купим пиццу! Я хочу!..

Смотрит на меня своими незабудковыми глазами так, что сердце переворачивается.

Ну как я могу отказать? Особенно после ссоры из-за Прокудина. Мне кажется, Надя до сих пор обижается на меня.