На дороге держусь грамотно: то отстаю, то подрезаю чужую машину, скрываюсь за маршруткой. Она не должна почувствовать хвост.

Шесть лет прошло, но я её знаю — у Ники чутьё, мгновенно заподозрит неладное.

Через двадцать минут она резко тормозит около детского сада. И что делает? Паркуется прямо под знаком «Стоянка запрещена», включает «аварийку» и, захлопнув дверь, бежит внутрь.

Я давлю мат сквозь зубы.

— Вот же дурочка… — стучу кулаком по рулю. — Ничего не изменилось. Вспоминаю, как постоянно ругал её за невнимание на дороге, неграмотную парковку, игнорирование дорожных знаков.

Вспышка злости режет внутри: могла бы подумать головой, но нет. Всегда вот так: сначала сделать глупость, потом разгребай последствия. Оставь она машину так минут на десять — и всё, прощай «Матиз», ищи его на штрафстоянке.

И, конечно, не проходит и пары минут, как рядом притормаживает патруль ДПС. Два инспектора неторопливо выходят, скользят глазами по красной мигающей машине. Один уже тянется за рацией.

Чёрт, ну не хватало ещё этого!

Я открываю дверь и выхожу к ним. Сдерживаю злость, надеваю маску спокойного представительного мужика.

— Здорово, парни. Не забирайте, а? Жена моя, растяпа, — киваю на малолитражку. — Забыла, что сегодня её очередь за ребёнком, и опоздала. Я подъехал вторым, а машина уже стоит. Сейчас она в садике, через пару минут вернётся. Сам ей дома устрою трёпку.

Парни переглянулись, один ухмыльнулся:

— Ну смотри, командир. Чтобы в первый и последний раз.

— Конечно, — отвечаю коротко, сталью в голосе. — На лбу ей фломастером знак «Стоянка запрещена» нарисую.

Они смеются, садятся в свою машину и уезжают. Я выдыхаю сквозь зубы. Чёртова женщина. Всё как всегда: накосячила, а я за ней разгребай.

Уже поворачиваюсь к своему «Фольксвагену», собираюсь уйти, но что-то заставляет обернуться.

И замираю.

Вероника стоит в десяти шагах. Лицо белое, глаза расширены, будто земля разломилась у неё под ногами.

А рядом с ней девочка. Маленькая, с хвостиками, в розовой курточке. Держит Нику за руку и смотрит прямо на меня.

Глаза огромные, ресницы густые, щёки пухлые. Как будто я пятилетний сошёл с детской фотографии, и мама мне хвостики заплела. На подбородке у малышки ямочка.

Моя ямочка.

Воздух вылетает из лёгких. Сердце падает куда-то вниз, а потом рвётся вверх, бьётся так, что я едва не хватаюсь за грудь.

— Что ты здесь делаешь? — голос Ники дрожит, срывается. В нём и страх, и отчаяние.

Я выпрямляюсь, откидываю плечи назад. Спокойно, будто так и должно быть.

— Вас жду, — криво усмехаюсь. — Кстати, можешь меня поблагодарить: отмазал тебя от штрафа. Твою тачку уже собирались эвакуировать.

Девочка моргает и вдруг звонко спрашивает:

— Дядя, а вы кто?

Слова обжигают меня. Я делаю шаг вперёд, приседаю, оказываюсь напротив её взгляда.

Она смотрит на меня доверчиво и широко распахнутыми глазами, в которых будто тонет мой собственный отражённый мир.

Голос хрипнет, когда протягиваю руку:

— А я, похоже, твой папа, малышка.

В груди всё крошится.

Волнение, злость, нежность, жгучая боль от этих пропущенных шести лет…

И вопрос, который прожигает мозг: что эта горе-мать ей обо мне наплела?

Надя смело укладывает свою маленькую ручку на мою ладонь. Чуть наклоняет голову, и я вижу родинку около уха: ещё одно доказательство, что это мой ребёнок.

— А что тебе мама про меня рассказывала?..

— Что ты умер, — наивно отвечает дочь.

В груди что-то рвётся.

Мир вокруг перестаёт существовать — только её глаза, мои глаза и Вероника, бледная как смерть.

И тишина становится громче выстрела…

Вероника

Сижу за компьютером, пальцы уже ноют от клавиатуры. Последние цифры в отчёте, пара графиков, сводка по итогам месяца.

Я знаю, завтра Прокудин непременно спросит этот документ. Он всегда следит за сроками, всегда! Ему важно видеть, что отдел работает, что всё под контролем.

Щёлкаю «сохранить», протираю глаза. Взгляд падает на часы в правом нижнем углу монитора.

Меня будто током бьёт:

— Господи… Надя! — выдыхаю шёпотом и хватаю сумку.

Сердце колотится так, что тяжело дышать. Садик до семи. Она там одна.

Опять! Опять я подвела. Клялась же, что если задерживаюсь на работе, то буду просить бабушку её забрать. Но в этот раз потеряла счёт времени…

Бегу по коридору на каблуках. Жму на кнопку лифта. Он поднимается бесконечно медленно, поэтому срываюсь по лестнице.

У входа в здание почти сбиваю с ног уборщицу, торопливо извиняюсь и лечу к стоянке.

Двадцать минут — и я возле сада. Запыхавшаяся, красная.

В группе действительно пусто. Игрушки на местах, детей нет, только моя Надя сидит в углу. Маленькая, с растрёпанными хвостиками, и вертит в руках свою куклу. Она делает вид, что ей всё равно, но я знаю — ей больно.

А напротив, развалившись в кресле, восседает молодая воспитательница, Милена Александровна. Уткнулась в телефон, скроллит ленту. Длинные наращённые ногти блестят при каждом движении. На меня даже не смотрит.

— Извините, пожалуйста, — выдыхаю, стараясь улыбнуться. — Задержали на работе…

Она кривит пухлые губы, скользит взглядом по мне. Ясно читаю в её глазах презрение: «Ну да, конечно! На работе! Небось, с мужиком кувыркалась и про ребёнка забыла». Воспитательница знает, что у Нади нет отца.

— Мам, ну ты же обещала! — голос дочки дрожит. Она подскакивает, обнимает меня, но не прижимается крепко, как всегда, а будто сдерживается.

Я задыхаюсь от вины. Глажу её волосы, целую в макушку.

— Прости, родная. В следующий раз я обязательно попрошу бабушку забрать тебя, если сама задержусь. Не уследила за временем…

Она молчит, губы поджаты. Моя девочка обижается. И возразить нечего: я заслужила.

Мы быстро одеваемся, выходим. Воздух холодный, пахнет мокрым асфальтом и сыростью. Надя молчит, идёт рядом, держит меня за руку — её ладошка маленькая, горячая.

Поднимаю глаза и замечаю: у моего «Матиза» стоит машина ДПС. Двое инспекторов сидят внутри, но, завидев нас, они неожиданно трогаются с места и уезжают. Странно.

Стараюсь не придавать этому значения, но взгляд цепляется за другое: около моей красной машинки стоит мужчина. Высокий, в чёрном пальто, спиной ко мне. Он явно кого-то ждёт.

Мы приближаемся, и он поворачивается.

Мир вокруг замирает.

Ноги наливаются свинцом, сердце срывается в пропасть.

Я останавливаюсь посреди двора, едва не теряя равновесие.

Прокудин.

Мой бывший муж.

Мой кошмар и моя слабость.

Человек, от которого я сбежала шесть лет назад. Прятала дочь, выстраивала новую жизнь. И теперь он здесь.

Глаза у Назара холодные, тёмные. Он буквально впитывает меня взглядом, и я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Чувствую себя словно во сне. Тело помнит каждое его прикосновение, мозг кричит: «Беги!», а сердце колотится в груди так, будто вот-вот разорвётся.

Что он здесь делает?

Почему именно сейчас?

Он опасен. Для меня, для Нади.

Я крепче прижимаю ладонь дочери к себе.

В голове только одна мысль: «Только бы он не догадался… Только бы не понял, чья она…»

Глупо было надеяться, что он не пойдёт за нами. Глупо, наивно и по-детски.

Я ведь знала: если Назар что-то заподозрит, он вывернет всю жизнь наизнанку, но докопается до правды. И сейчас, когда его глаза впились в мою девочку, я понимаю: всё кончено.

Только идиот не увидел бы этого сходства. Надя — его дочь. Его отражение.

Такие же тёмные, чуть вьющиеся волосы, которые ни одна резинка не удержит. Такой же прямой нос, и эта чёртова родинка у самого ушка, словно метка. А ямочка на подбородке, как контрольный выстрел в висок.

Моё сердце бьётся заполошно, пытается вырваться из груди, а мозг кричит: «Беги! Прячься! Спаси её!»

Но я не могу. Я словно приросла к земле.