— Пойдём возьмём по кусочку. Но дома ты поужинаешь со мной. Обещаешь?

— Да, мамулечка!

Надя вприпрыжку бежит к столикам, забирается на красный диванчик и начинает смотреть картинки в меню.

— Вот эту хочу, с ананасами! — тыкает пальчиком в «Гавайскую».

— Ладно, посиди, я отойду на пару секунд, сделаю заказ. А сок какой будешь?

— Тоже ананасовый! — смеётся моя вредина и морщит симпатичный маленький нос.

В пиццерии мы сидим почти час, потом попадаем на дороге в пробку. За окном машины полосы фар, красные, как порезы. Я ловлю себя на том, что рука всё время ищет телефон. Внутри живёт тревога, беспричинная, но упругая т твёрдая, как пружина.

К дому подъезжаем почти в половине восьмого. На улице сумерки, горят фонари, припарковаться удаётся только в соседнем дворе.

Пакеты тяжёлые, ремень сумки режет плечо. Надя зевает, тянется за моей рукой. Пальчики тёплые и липкие после сока.

Я уже вижу наш подъезд, когда позади кто-то резко ускоряется. Шаги быстрые, уверенные.

— Армию решила накормить? — знакомый голос прорывает тишину. Пакеты взмывают вверх.

Вздрагиваю, оборачиваюсь и замираю.

Лёня.

Но не тот, которого я привыкла видеть. Чёрные джинсы, бомбер, капюшон толстовки надвинут на глаза. Лицо серое, усталое, будто чужое.

— Привет… Что ты здесь делаешь? — вырывается у меня.

Он бросает взгляд из-под нахмуренных бровей, в котором читается что-то странное — злость, боль и… решимость.

— Надо поговорить. Чаем напоишь?

И уже обращаясь к дочери, мягче:

— А вы почему так поздно, Надежда Андреевна? Вас в саду задержали или это мама опоздала?

Надя хихикает, доверчиво отвечает:

— Нет, мама сегодня меня пораньше забрала. Мы потом в пиццерии были. Я теперь ананасовая!

— Ананасовая? — он наклоняется к ней, делает вид, будто вдыхает аромат у её щеки.

— Вкусно пахнешь. В следующий раз возьмёте меня?

— Возьмём! — смеётся дочка.

Я стою рядом, слушаю их разговор и ощущаю, как что-то тяжёлое и холодное сползает по позвоночнику. Лёня с Надей ладит лучше, чем кто-либо.

И это пугает.

Поднимаемся в лифте. Лёня держит пакеты, Надя болтает без умолку, а я стараюсь не смотреть на него.

Возле двери Астахов задерживается:

— Замок поменяла? Старый-то нормально работал.

— Прокудин поменял, — машинально отвечаю. — Не знаю зачем.

Он усмехается.

— Да понятно зачем: чтобы у него ключ был от вашей квартиры. Ну и ещё кое для чего… — загадочно бормочет Астахов, стараясь, чтобы Надя не уловила суть разговора.

Делаю вид, что не услышала. Открываю дверь, Лёня проходит первым, ставит пакеты на пол. Действует так, будто всегда жил здесь.

Надя снимает сапожки, бежит в свою комнату. Лёня идёт на кухню, достаёт из пакетов продукты, включает чайник. Я стою у стены, будто пришла в чужой дом.

Бесцеремонность Лёни напрягает. Не меньше, чем его хмурый вид.

— О чём ты хотел поговорить? — сажусь за стол и сцепляю руки в замок.

— Хочу кое-что тебе рассказать. И показать. Ты много не знаешь о своём бывшем муже.

Раздражённо тяну:

— Опять... Лёнь, оставь Назара в покое. Лучше расскажи, зачем ты его подставил — перевёл корпоративные деньги на его счёт?

— Шутка юмора! Это была шутка, Ник. А вот то, что делает твой Назар, шуткой не назовёшь. Пошли! — он хватает меня за руку и поднимает со стула.

Он ведёт меня в спальню. Поднимается на цыпочки, достаёт с верхнего шкафа коробку с детскими вещами. Открывает.

Я вижу круглый вырез сбоку. Астахов вытаскивает оттуда маленький блестящий предмет — чёрная линза, тонкий провод. Камера.

Мир рушится.

Я делаю шаг назад, прижимаю ладонь к груди.

— Что… что это?

— Не догадываешься? Прокудин следит за тобой, — произносит он медленно, смакуя каждое слово. — Пошли!

Мы идём в ванную. Лёня снимает вентиляционную решётку. Достаёт ещё одну камеру. Её крошечный объектив смотрит прямо на меня.

Меня качает от ужаса. Хватаюсь за раковину, вода в кране начинает журчать. Сама не помню, как открыла. Холод сковывает пальцы. Мир дрожит.

— Когда он успел? Он заходил пару раз, но… я всегда была дома.

— Наверное, когда менял замки, — деловито бросает Леонид. — Удобно, правда? Вроде и не живёт с вами, а всё про вас знает. Каждый твой шаг, каждое слово ему известны. Не удивлюсь, если и телефон прослушивает, и в курсе всех твоих перемещений по Москве

Закрываю воду, умыв лицо. Астахов кладёт на моё плечо ладонь.

— Вероника, теперь ты понимаешь, что он опасен?

Качаю головой. Не могу поверить, что Прокудин додумался до подобного.

— Назар не такой.

Астахова бесит моя вера в бывшего мужа:

— А какой? Ты шесть лет его не видела! Думаешь, он забыл, как ты сбежала от него? Считаешь, он не мечтал отомстить?

Хватает меня за локоть. Взгляд колючий, почти безумный.

— Сегодня камеры, завтра прослушка, а послезавтра мешок на голову и подвал! Этого хочешь?!

Я вырываюсь.

— Замолчи! Ты меня пугаешь!

Но слова уже осели под кожей. Пульс рвётся в горло. В голове одна картина страшнее другой.

Лёня продолжает, чуть мягче, почти жалостливо:

— Вот увидишь, Прокудин лишит тебя родительских прав и заберёт Надю. Обвинит в аморальном поведении, жестоком обращении с ребёнком, ещё что-нибудь придумает, адвокатов наймёт, но ты потеряешь дочь.

Меня трясёт. С одной стороны, я не могу полностью доверять Астахову. Он спит и видит, как бы лишить Назара должности. А с другой — вот они, камеры. Доказательство того, что Прокудин за мной следит.

Мысли в голове путаются, тревога и страх лишают меня способности критически оценивать ситуацию. Я всё глубже погружаюсь в панику.

Возможно, Назар реально преследовал Шубину: дыма без огня не бывает. А теперь взялся за меня.

Но я не позволю бывшему мужу разрушить мою жизнь.

И забрать дочь.

Надю он не получит!

Вероника

— Хорошо, Лёнь, поехали в полицию. Я напишу заявление. Только надо соседку попросить присмотреть за Надей, — говорю со спокойной, будничной интонацией, будто всё это — простой список дел.

Но в горле появился узел, он дёргается при каждом слове. Набираю номер и слушаю гудки, как будто они могут вернуть мне спокойствие.

— Лен, привет! Не занята? Мне нужно уехать на часик или два. Сможешь посидеть с Надей?

— Конечно, — быстро отвечает она, и в голосе слышится лёгкая уверенность, которой мне так не хватает.

— Ты моя фея! — говорю и горько улыбаюсь, чтобы прикрыть дрожь в голосе.

Пока ждём няню, Лёня ковыряется в камерах. Что он там ищет — непонятно. Но я не лезу.

Лена приходит почти сразу. В джинсах и футболке, с мокрыми волосами. Похоже, только что вышла из душа.

— Ничего, что я тебя напрягаю? — виновато спрашиваю девушку.

— Брось, я уже соскучилась по Наде. У нас с ней куча дел.

Мы с Астаховым едем в отделение. В машине молчим, будто чужие люди. Каждый думает о своём, но между нами чувствуется напряжение.

Жаркий от отопления воздух в дежурной части давит физически. Полицейский в форме за окошком устало поднимает глаза. Его плечи опущены, рядом на столе чашка с холодным кофе.

— Что у вас? — спрашивает ровным тоном, будто подводит итог заранее.

Горло сжимается. Я откашливаюсь, стараюсь заглушить трясущуюся ноту в голосе:

— Муж. Бывший. Преследует.

Парень подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня с сочувствием.

— Угрожает? Пьёт? Бьёт?

Мне не по себе от его непрошеной компетентности. А чего я, собственно, хотела?

Похоже, наша история для него обычна, жалкая искра в длинной цепочке жалоб.

— Нет, нет, что вы. Он… Он в моей квартире поставил камеры и следил за мной.

Слова кажутся какими-то… нереальными, бредовыми. Как будто я всё выдумала. Понимаю, что сейчас выгляжу растерянной.