Астахов стоит у окна, капюшон натянут на глаза, такое ощущение, что не хочет быть причастным к тому, что происходит. И замеченным тоже.

Дежурный тяжело вздыхает. Похоже, женщины с семейными разборками и жалобами на мужей ходят сюда регулярно.

— Вы точно уверены, что это он? У вас есть доказательства? — скепсиса в голосе хоть отбавляй.

— Ну а кому это ещё нужно? — озвучиваю очевидное.

Полицейский берёт пустой бланк, протягивает мне в окошко:

— Вот вам бумага, ручка на столе, образец на стене над столом. Пишите заявление.

Растерянно благодарю. Моё место тут же занимает избитый парень, а я отхожу к столу.

Смотрю на Астахова, который читает что-то в телефоне, словно его здесь ничего не качается. Будто случайно зашёл в полицию. Перепутал дверь.

И в голове в этот момент что-то щёлкает: «А откуда Лёня узнал про камеры и так быстро их нашёл? Он ведь бывал в моей квартире много раз. Я давала ему ключи, он ездил в рабочее время, чтобы починить кран, поменять искрящую розетку. А что, если это Астахов следил за мной? Его технических знаний вполне хватит, чтобы установить подобное оборудование».

В этот момент Лёня поднимает на меня глаза и смотрит, не мигая, будто читает мысли.

Делает пару шагов вперёд, отодвигает стул и кивает, приглашая сесть за стол:

— Не будь дурой, Вероника, напиши заявление, и на этом всё закончится.

Но я уже знаю: Прокудин не при чём.

Это

Астахов.

Его выдают бегающие глаза и сведённые скулы.

— Лень, это ведь ты… Ты поставил камеры. Зачем?

Он сглатывает. На его губах появляется кривоватая улыбка — то ли извинение, то ли признание. В глазах что-то ломается и начинает блестеть.

— А сама-то как думаешь? — начинает ровно. — Ты же меня держала на пионерском расстоянии, а мне хотелось проломить стену френдзоны. Я мужчина, Ника, если ты этого не заметила. И люблю тебя. Давно и безнадёжно.

Мир на мгновение замирает. Слова Астахова падают тяжёлым грузом — не обвинение, не попытка оправдаться, а признание, которое ударяет меня прямо под рёбра. Как будто кто-то рукой сжал мою грудь.

Шок не слово. Это электрический разряд, проходящий по всему телу.

Я ощущаю, как ноги слегка подкашиваются, ладони становятся влажными, кожа на шее словно покрывается мурашками. В ушах появляется гул.

Горло пересохло, словно в него насыпали соли.

В голове пустота и одновременно тысяча образов, которые скачут, как животные в клетке

Астахов смотрел на меня? Наблюдал, когда я переодевалась, мыла руки, принимала душ?

Я представляю его глаза у монитора, и по лицу бежит волна жара — стыд, мерзость, тошнота.

— Когда любят, не делают подлостей. Не подходи ко мне больше. Никогда, — вырывается из меня хрипло, как приговор.

Её губы сжимаются. Она подходит так близко, что я вижу как пульсирует артерия на шеее.

Голос Астахова звучит тихо, но с вызовом:

— Ненавидишь?

Почти беззвучно отвечаю:

— Презираю.

Стыд заливает лицо багровой краской. Слёзы обжигают глаза, но не катятся.

Я ведь была там, перед ним голая, уязвимая…

И внутри разгорается холодное, жгучее пламя: злость, обида, ненависть…

Ответ бывшего друга обескураживает:

— Зря. Я бы мог стать тебе хорошим мужем, надёжным и верным. Но ты снова выбираешь своего мудака. Нравится делить его с другими бабами? Давай, вперёд! Посмотрим, как скоро ты снова от него сбежишь, Вероника…

Он разворачивается и уходит быстрым шагом, капюшон глубже натягивает на лицо.

А я опускаюсь на стул. Ноги больше не держат. Обхватываю голову руками, потому что ничего другого в этот момент сделать не могу.

Это какой-то треш…

Ужас…

Как давно моя жизнь превратилась в психологический триллер?

Дежурный, освободившись от очередного потерпевшего, зовёт из окошка:

— Ну что, написали?

— Нет, передумала.

Встаю, комкаю бланк и выбрасываю его в урну.

Кажется, я совершенно не умею разбираться в людях…

Назар

Вечер накатывает, как тёплая, но тяжёлая волна. Дом встречает меня тишиной — вязкой, густой, как липкая смола деревьев.

Разуваюсь, стаскиваю галстук — он душит. Не галстук, а удавка. Или… сама жизнь, затянутая тугой петлёй, в которую я зачем-то залез по доброй воле.

Жанна как этот галстук. Красивая, дорогая, обвивающая, пока не начнёшь задыхаться.

Прохожу в спальню. Кровать не заправлена. На прикроватной тумбочке лежит наполовину пустой блистер обезболивающих, стакан с недопитой водой.

В груди ёкает тревога. Что-то не так.

Беру телефон, набираю жену. Долгие гудки, Жанна снова не берёт трубку.

В груди поднимается злость, сжимает горло. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Надо что-то решать. Я обещал Веронике.

Две недели — срок, который я сам себе назначил. Две недели, чтобы разрубить этот узел.

После — только бумага с печатью и подписью. Через четырнадцать дней у меня должно быть свидетельство о разводе. Но как сказать Жанне?

Как объяснить, что устал? Что не люблю? Что хочу вернуться к бывшей жене и дочери?

Перед глазами встаёт её лицо. Холодное, с вечной надменной складкой у губ.

Они с матерью обвинят меня в подлости, жестокости, чёрствости, неблагодарности. Эти вопли будет слышать вся Москва, и не факт, что партнёры не отвернутся.

А уж про Ройзмана вообще молчу. Он просил присмотреть за женщинами, и я пообещал…

Экран телефона вспыхивает. Высвечивается фамилия Решетов.

— Привет, Алексей, — мой голос звучит глухо. — Что-то удалось выяснить?

— Привет. Ну… в общем, да. Твоя жена не беременна, Назар. Две недели назад она была у врача — поликистоз яичников. А сегодня её прооперировали. Она не сможет иметь детей.

На секунду всё вокруг перестаёт существовать. Слова обрушиваются, как бетонная плита.

Только этого не хватало! Не сможет иметь детей…

Встаю, опираюсь рукой о подоконник, смотрю невидящим взглядом в стекло.

Что ж, как я и предполагал, Жанна солгала.

Врала, играла, держала меня у горла.

Но и не сказала, что больна.

— Спасибо, Алексей, — выдыхаю. — Можешь адрес больницы сбросить? Она трубку не берёт.

— Конечно. Сейчас пришлю.

— И сумму напиши. За хлопоты. Ты мне очень помог.

— Хорошо.

Сбросив звонок, хватаю пиджак. Портмоне. Ключи. Телефон. Двигаюсь на автопилоте.

Подземный гараж пахнет бензином и одиночеством. Кроме меня, здесь никого нет.

Аккуратно выезжаю, шлагбаум поднимается медленно, словно не хочет меня выпускать с территории дома.

За стеклом мелькают огни улиц, лица прохожих, светофоры. Всё в молочной дымке мыслей. А они — как рой надоедливых мух, кружатся и кусают.

Не знаю, пустят ли в больницу. Наверняка уже поздно. Но я должен её увидеть.

Жанна, конечно, не любимая женщина, но она человек, с которым я прожил часть жизни. Не прощу себе, если с ней что-то случилось.

Снова звонок на телефон. Втыкаю наушник. Тёща — вестница очередного апокалипсиса.

Ну, давай, вываливай свои претензии к зятю.

— Назар! — голос Ларисы Петровны дрожит. — Вот не зря говорят, что беда не приходит одна. Жанна в больнице, на скорой увезли. Прооперировали. Чуть не умерла, моя девочка!

Я сжимаю руль так, что белеют пальцы. Ничего нового я не услышал, но противно оттого, что жена позвонила не мне, а матери…

— Почему мне не сообщили?

— Я сама не знала. Мне врач позвонил, какой-то Ильин. Жанна указала мой номер. Сказал, что оба яичника пришлось удалить. Сейчас ждут результаты гистологии.

Как же так, Назарушка? Значит, внуков я никогда не увижу? Володя не дожил, и мне не дожить, на руках не подержать, не понянчить…

Она плачет. Горько, отчаянно, в трубке хлюпает воздух. Раздаётся тихий вой.

А я молчу. Во рту вкус металла, будто кровь.

Проклятье!

Почти физически чувствую, как захлопывается железный капкан. С металлическим лязганьем, звоном в ушах, содроганием искалеченного тела.