Она пытается вырваться, а я держу крепче. Смотрю ей в глаза и вижу слёзы.

И ненавижу её за них. И себя. И этого клоуна, который стоит и не двигается, но его в глазах слишком много дерзости.

— Отпусти её, — орёт придурок.

Я резко оборачиваюсь.

— Повтори, — шиплю, и пальцы сами сжимаются в кулак.

Внутри всё рвётся наружу: ревность, ярость, желание ударить, стереть его с лица земли.

Я делаю шаг к нему. И в этот момент Вероника встаёт между нами. Прижимает ладони к моей груди, не даёт двинуться вперёд. Маленькие, горячие, дрожащие.

— Хватит! — её голос срывается. — Если хоть пальцем тронешь его, Назар, ты потеряешь меня окончательно.

Я замираю. Дышу ей в лицо, чувствую её тепло, её дрожь. Понимаю: она сейчас говорит серьёзно.

Но не могу остановиться. Отталкиваю её в сторону. Не сильно, но так, что она теряет равновесие, хватается за край стола. А я уже перед Астаховым.

Рыжий выпрямляется. Урод слишком высокий. Слишком уверенный в себе. Пора сбить с него спесь.

У парня в глазах огонь, будто он вправе защищать Веронику.

Мою жену.

— Отпусти её жизнь, Назар, — говорит он тихо, почти спокойно. — Она не твоя больше.

Эти слова ломают меня окончательно, и я бью.

Кулак врезается в его челюсть с такой силой, что Леонид отлетает к шкафу.

Полки дрожат, папки сыплются на пол.

Он стирает кровь с губы, поднимает глаза. И кидается на меня.

Мы сталкиваемся, падаем на стол, бумаги взлетают в воздух, кружатся, словно белые птицы.

Он пытается ударить, но я сильнее. Делаю подсечку, роняю его на пол, колено прижимаю к груди.

Его дыхание хриплое, горячее, в лицо мне летят проклятия.

А я только усмехаюсь.

— Думал, потянешь? — шиплю, вжимая кулак ему в скулу. — Думал, вырвешь у меня то, что моё?

Он пытается сопротивляться, но я снова бью.

И снова.

Пока его голова не ударяется об пол, а глаза не мутнеют.

— Хватит! — Вероника кричит, бросается к нам, хватает меня за плечи, тянет назад. — Назар, ты его убьёшь!

Я поднимаюсь, тяжело дыша. Пальцы липкие от чужой крови.

Ника стоит перед Астаховым на коленях. Её руки дрожат, трогает его лицо, гладит по щеке.

— Лёня… Господи, Лёня… — голос жены ломается. В нём слёзы, паника, забота.

И меня накрывает отчаяние: она выбирает его, несмотря на то, что я выиграл этот бой.

Несмотря на то, что я сильнее.

Несмотря на то, что он лежит в крови и едва дышит.

Она всё равно остаётся с ним.

Я отступаю.

Медленно, шаг за шагом, пячусь к двери. В груди пустота, в голове шум. Злость, боль, ревность — всё смешивается и уничтожает меня изнутри.

Я победил в этой драке.

Но эта победа оказалась самой горькой в моей жизни...

Вероника

Господи, как мы до этого дошли?..

Я дрожу. Каждая клетка во мне вибрирует, словно в тело вогнали ток и теперь не знают, как его выключить.

Сердце колотится — быстро, рвано, больно.

Я даже не понимаю, как дышу. Воздух будто разрезает горло острым ножом.

Передо мной Назар, мой муж.

Нет… мой бывший муж.

И я его не узнаю.

Того, кого я любила, больше нет.

Неужели можно так измениться за шесть лет? Тогда он был другим: улыбка тёплая, руки надёжные, голос низкий, чуть хриплый, но спокойный, уверенный.

За ним я готова была идти в огонь и воду. Знала, что он защитит. Что он за спиной скала, оберегающая меня от дождя и ветра.

А сейчас передо мной чужой мужчина. Хищный, злой, в глазах горит дикое пламя. Он смотрит на меня так, что в животе всё сворачивается в тугой болезненный ком, и застывает бетонным сгустком.

Это не мой Назар.

Куда делся тот человек?

Когда он успел превратиться в зверя?

Кто сделал его таким?

Или он всегда был хищником, а я просто не хотела этого видеть?

Я боюсь. Понимаю, что он опасен. Чувствую это каждой клеткой кожи.

Опасен для меня. Для окружающих. Для Нади.

Господи… Если Прокудин узнает, что я скрыла беременность, что утаила от него самое главное…

Что он сделает со мной, с неё, с нами?..

Я пытаюсь даже не думать, но мысли сами всплывают, лезут, грызут.

Назар способен на многое. Желание отомстить сделает его безжалостным, и тогда...

Он может меня уволить. Может начать преследовать. Может забрать ребёнка.

Просто взять и забрать, как вещь…

Я сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони, но даже эта боль не отвлекает.

Смотрю на него — и не знаю, что в этих глазах страшнее: ненависть или ревность.

Лоб нахмурен, уголки губ подёргиваются, будто он сдерживает ещё одну вспышку ярости. Ноздри раздуваются, дыхание громкое, рваное. Передо мной не мужчина, а жестокий, безумный зверь, которого держат на цепи — и он вот-вот сорвётся...

Мне страшно оттого, что я не понимаю его больше.

Каждый жест — угроза. Каждое слово — нож. Каждый взгляд — удар прямо в моё сердце.

Я стараюсь что-то сказать, но горло сжимает, будто петлю накинули. Губы дрожат, язык словно распух, слова не идут.

В голове один сплошной хаос.

Что, если он выкинет меня из компании?

Что, если он начнёт следить?

Что, если дойдёт до Нади?

Я должна быть сильной, ради дочери. Должна защитить её. Но рядом с ним я снова чувствую себя той молоденькой, наивной, слабой Никой, которую Назар держал в ладонях, и которой казалось, что весь мир крутится только вокруг него.

Я боюсь, что он заберёт у меня малышку.

Боюсь, что ему придёт в голову, что имеет на это право.

И я ничего не смогу сделать.

Секунды тянутся, как вечность. Я ловлю его взгляд — и замираю. В этих глазах слишком много боли, злости, ревности.

И ни капли того, что когда-то держало нас вместе...

Мне хочется закричать, накинуться на него с кулаками, а потом сбежать прочь, прижимая к груди Надю. Скрыться за тысячей дверей, только бы не видеть его больше.

Но я не могу. Я связана с ним невидимой цепью.

И этот зверь держит ключ.

Я не дышу, пока Назар не разворачивается и не уходит.

Дверь хлопает так, что стекло в раме звенит, и только тогда я отпускаю себя и делаю выдох. Тело обмякло, руки трясутся, ноги подгибаются.

Я его не узнаю. Это не мой Назар.

Мой Прокудин никогда не смотрел на меня с такой ненавистью. Никогда не бил так по живому. Никогда не был зверем.

Что случилось с ним за эти годы? Кто вылепил из него чудовище?

Я разворачиваюсь — и сердце разрывается второй раз за день.

Лёня.

Он стоит, едва держась на ногах, глаза мутные, в них туман. Кровь по лицу, по подбородку, костяшки рук разбиты в мясо.

Я срываюсь с места, голос срывается в панике:

— Лёня, я вызову скорую! Тебе нужна помощь!

Руки трясутся, но я уже достаю из кармана телефон, набираю 112.

И вдруг — резкий рывок. Его ладонь, вся в крови, грубо, почти отчаянно выхватывает у меня трубку и кладёт её на стол.

— Не позорь меня, — хрипло выдыхает, глядя прямо в глаза. — Не надо. Мне и так на всю жизнь хватит воспоминаний, как я валялся на полу, а противник молотил меня кулаками. Не добавляй стыда, Ника.

Я застываю, не в силах пошевелиться.

Он кряхтит, сжимает зубы, делает шаг к двери. Я бросаюсь к нему, подставляю плечо, но он отталкивает — держится за край стола, мотает головой, словно выгоняя из неё туман.

— У тебя… есть салфетки? — голос глухой, низкий, будто из глубины. — Не хочу людей в коридоре пугать, пока до туалета тащусь.

— Да-да, сейчас, — я почти бегу к сумке, вырываю пачку влажных салфеток, возвращаюсь.

Он садится на край стола, тяжело дышит.

Я осторожно протираю его лицо, стираю кровь с губ, с подбородка, с виска.

Один глаз уже заплыл, на скуле проступает багровый синяк, пальцы на руке едва разгибаются.

Виду, что каждое моё прикосновение отзывается в нём болью, но он не жалуется. Только втягивает воздух сквозь зубы и молчит.