— Назар… ты не ответил. Останешься?

Я не нахожу слов. Только кладу ладонь ей на лоб. Он горячий.

— У тебя температура.

Она закрывает глаза и чуть улыбается — устало, без сил.

Я укладываю её обратно головой на подушку, накрываю одеялом, вытираю мокрые щёки тыльной стороной ладони.

— Поспи. Тебе надо восстанавливаться после операции, больше спать.

Через минуту дыхание выравнивается. Я сижу рядом, слушаю эти почти беззвучные вдохи и выдохи. И чувствую, как внутри снова поднимается жалость, вина и странное, мучительное сострадание, которое не даёт ни уйти, ни остаться…

Возвращаюсь из больницы домой и падаю на диван в гостиной, даже не раздеваясь. Только пиджак скидываю на кресло. Рубашка липнет к телу, но это меня не трогает.

Неважно.

Ничего не важно.

Не хочется ни есть, ни пить, ни даже умыться. Хочется только одного — исчезнуть. Вырубить эту реальность, как старый телевизор, у которого заело изображение. Закрыть глаза, не думать, не чувствовать, не помнить.

Пока не могу ничего изменить.

И сколько придётся ждать — никто не скажет.

Сплю урывками. Кручусь от кошмаров. Ощущение, что на какие-то мгновения проваливаюсь в преисподнюю.

Мне кажется, что я всё ещё стою у больничной койки, вижу Жанну: прозрачную, сломанную, с глазами, полными ужаса.

И чувствую собственное бессилие, липкое, как кровь на ладонях.

Просыпаюсь от вибрации телефона прямо в кармане брюк. Достаю гаджет и смотрю на экран, с трудом разлепив глаза.

Ройзман.

— Слушаю, Георгий Абрамович.

Голос директора звучит сухо, деловито, как всегда, но под этим тоном слышится лёгкая, почти человечная нотка.

— Назар Сергеевич, мне вчера твоя тёща звонила, — начинает он без предисловий. — Рассказала о Жанне. Ситуация, конечно, непростая. Если нужно — я подключу людей. Лечение, консультации, Германия, Израиль — всё организуем.

— Нет, спасибо, Георгий Абрамович. Мы справимся, — произношу глухо, глядя в потолок.

Слово мы режет слух. Но сейчас так проще.

— Ну, как знаешь.

Он делает короткую паузу, потом добавляет:

— И вот ещё что. Напиши-ка заявление на этого Астахова. Пусть голубчика «примут» и посадят на пару лет для перевоспитания. Надеюсь, он сдаст заказчиков. Думаю, репутация компании не пострадает. Наоборот, все поймут, что у нас порядок, и вербовать наших людей конкуренты больше не решатся.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна.

— Хорошо, понял вас. Сегодня сделаю.

— Отлично. И… держись, Назар. — В голосе Ройзмана вдруг появляется нехарактерная мягкость. — Сейчас не время ломаться.

Связь обрывается.

Я остаюсь лежать. Несколько минут просто слушаю тишину.

За окном просыпается город — хлопки автомобильных дверей и багажников, шорох шин, редкие крики дворников.

А я всё лежу в одежде, не двигаясь, как будто моё тело не хочет возвращаться в эту жизнь.

Жанна в больнице. Ройзман ждёт заявление.

А Вероника…

Вероника пока под запретом.

Я не трону её. Не сейчас.

Сказать мне ей нечего, а видеть — слишком больно.

Иногда тишина страшнее любых слов. Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе просто лежать, не строя планов, не притворяясь сильным.

Просто человек.

Просто мужчина, у которого снова рушится жизнь…

Вероника

Я стою у окна и смотрю, как дождь размывает стекло — тонкие дорожки воды тянутся вниз, будто время, которое не остановить. Оно буквально утекает сквозь пальцы.

Сколько времени мы уже потеряли…

Если бы я осталась в Ярославле, поговорила утром с мужем, выслушала его, — Надя росла бы в полной семье. Знала, что у неё есть папа, который поддержит, защитит…

Но всё вышло как вышло...

Моя жизнь между тем снова рушится.

Всё кажется нереальным, словно я живу в чужой квартире, в чужом теле, в чужой жизни.

После истории с камерами меня практически вывернули наизнанку.

Астахов унёс всё с собой: жёсткий диск, оборудование, провода — даже маленькую чёрную коробку, которую я сама держала в руках.

Теперь у меня нет доказательств. Нет фактов. Нет даже права на правду.

На работе вздрагиваю от каждого шороха в коридоре.

Любой громкий звук бьёт по нервам, как током. Стоит только зазвонить внутреннему телефону, я уже хватаю трубку в надежде, что это он…

Но Прокудин больше не объявляется. Не показывается на глаза. И меня к себе не вызывает.

И тогда внутри рождается ненависть. Я ненавижу себя.

Ненавижу за то, что жду. За то, что не могу вычеркнуть его, стереть из памяти, как ненужный файл.

То гоню его мысленно прочь, то ловлю себя на том, что прислушиваюсь, не он ли идёт по коридору.

Я как собака на сене: то отталкиваю, то зову.

То мечтаю, чтобы он пришёл, то боюсь, что войдёт.

Эти качели выматывают сильнее любой болезни.

Три дня без него, трое абсолютно пустых суток, растянутых, как старая струна у гитары.

Не выдерживаю. Не могу больше находиться один на один со своими мыслями.

Девчонки зовут на обед, и я соглашаюсь.

Хоть на час выбраться из офиса, где каждая стена напоминает о нём.

Кафе за углом. Небольшое, уютное, с лампами в форме шаров и запахом свежей выпечки.

Маша Лётова поднимает руку, зовёт из дальнего угла. Она в коротком бежевом жакете с красной помадой на губах: как всегда — девушка-праздник.

Рядом сидит Женя Кринчук — миниатюрная брюнетка с острым языком. Юля Лебедева опаздывает, но уже машет официантке, показывая пальцем на кофе.

— Ну, наконец-то, Прокудина, ты ожила! — Маша скользит ко мне взглядом. — А то мы начали думать, что ты собралась в монастырь. Закрылась в своём кабинете, как в келье, и не высовываешься. От всего мира отгородилась. В отшельницы решила податься?

— Почти, — усмехаюсь. — Но пока держусь.

Юля пахнет духами «Chance», садится, вздыхает.

— Мне сегодня подруга звонила, ревела в трубку, что муж ей изменил. Я вот думаю: может, они все одного калибра, эти мужики?

— Не начинай, — отмахивается Женя. — Мужики разные. Просто не всем везёт.

— Особенно тем, кто выбирает начальников, — хихикает Маша, глядя на меня.

Я делаю вид, что не услышала. Заказываем пасту, чай, десерты.

Только начинаю медленно наматывать спагетти на вилку, как дверь открывается, и в зал вплывает знакомый силуэт.

Нина.

Секретарь Прокудина.

— О, все звёзды в сборе! — радостно восклицает она и, не спрашивая, плюхается к нам за стол.

На ней обтягивающее платье цвета морской волны и лакированные ботильоны. На губах слишком много блеска, что добавляет сходства с русалкой или гламурной рыбиной, но её это не волнует.

А волнует совсем иное.

Конечно, Нина — и без сенсации! Когда такое было?

— Девочки, вы не поверите! — она склоняется над столом, как будто сейчас откроет тайну вселенной. — Сегодня с утра приходил устраиваться новый системный администратор. Тридцать шесть лет, холост, симпатичный. Вячеслав Ларюшкин. Прикольная фамилия, да? — хихикает. — Его начальник службы безопасности привёл.

— Ларюшкин? — повторяет Женя, поднимая бровь. — Это как герой из старого советского фильма.

— Ага, только не старый. Такой… — Нина мечтательно прикрывает глаза, — серьёзный, сдержанный, плечи широкие, руки и шея в цветных татуировках. Драконы там, огонь, страсть…

Маша прыскает в чай:

— Ты на всех новых сотрудников так реагируешь.

— Ничего подобного! — обижается Нина. — Просто сказала, что парень интересный.

К столику подходит официантка, и Нина делает заказ:

— Мне то же самое, что и вот этой девушке, — тычет пальцем в мою сторону. Совершенно невоспитанно.

Потом делает театральную паузу, наклоняется чуть ближе:

— А ещё сегодня к генеральному приходил следователь.