— Спасибо, — роняет, наконец, поднимается и идёт к двери.

Я бросаю салфетки, бегу за ним:

— Лёнь, давай я отвезу тебя в травмпункт. Вдруг сотрясение?

Он резко оборачивается.

И я застываю.

Его взгляд обжигает не хуже, чем Назара. В этих глазах светится решимость.

Твёрдая, жёсткая, неотвратимая.

И ещё жажда мести…

Она пульсирует в каждом движении, в каждой жилке на его лице.

— Вероника, остановись, — говорит спокойно, но так, что я внимаю каждому слову. — Я сам могу решить свои проблемы. Я мужик. И твоего бывшего я урою другими методами. Он вылетит из компании, как пробка из бутылки, это я тебе обещаю.

Лёня щурится, и уголки губ искривляются в болезненной усмешке.

— И тебя он не получит.

Я не нахожу слов.

Смотрю на него и чувствую, как холод разливается по коже.

Это больше не просто системный администратор, тихий, надёжный друг.

Это мужчина, которого Назар превратил в коварного врага.

Сейчас они оба одинаково опасны: один — для меня, другой — для него.

И я не знаю, кого бояться больше.

Дверь захлопывается за Астаховым, и в кабинете воцаряется тишина. Я делаю пару шагов, чтобы пойти за ним, но останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стене, ища опору.

Тишина не приносит облегчения. Она звенит, как натянутая струна, и от каждого моего вдоха кажется, что вот-вот лопнет.

Стою, прижав ладони к щекам, и только сейчас понимаю, что пальцы дрожат. Меня бросает то в жар, то в холод.

Я вся мокрая, как после лихорадки, сердце колотится в горле, и в голове только один вопрос:

Что я наделала?

Я впустила их обоих в свою жизнь.

Двоих мужчин.

И теперь они будут рвать её на куски.

Обхватываю себя руками, как будто пытаюсь удержать расползающуюся по швам душу. Внутри паника, страх, стыд, вина.

Я не хочу этой войны. Но она уже началась.

Я вижу картину, как Назар идёт к Астахову с тем же звериным прищуром. Как рыжая кровь на костяшках перемешивается с его смехом. Как Леонид, упрямо сжав зубы, готовится отвечать.

Два мужчины.

Оба сильные. Оба не уступят. Оба опасны.

А я посередине. Разорвана, растоптана, в ловушке.

Слёзы катятся по щекам. Прикрываю рот ладонью, чтобы никто не услышал мой сдавленный всхлип. Не дай Бог, кто-то зайдёт сейчас и увидит меня такой.

Я должна держаться. Должна быть сильной ради Нади. Но внутри я маленькая, испуганная, потерянная.

Что будет дальше? Если Назар узнает правду, что у него есть дочь, о которой я молчала все эти годы?

Он может уволить меня. Начать преследовать. А самое страшное — забрать Надю.

Он способен. Я знаю.

И от этой мысли темнеет в глазах, земля уходит из-под ног.

Я скольжу по стене вниз, сжимаюсь в комок, уткнувшись лицом в колени. Пытаюсь отдышаться.

Но воздух рвётся в грудь так же, как рвётся моё сердце — на куски.

Я не знаю, кому доверять. Не знаю, кто из них страшнее. Не знаю, сколько у меня времени до того, как всё рухнет окончательно.

И страшнее всего то, что война уже началась.

А поле битвы — это я...

Назар

Я иду по коридору быстрым шагом, будто за мной гонится стая бешеных псов. Ботинки стучат, и каждый удар отзывается внутри черепа гулким эхом. Вены на висках пульсируют, кулаки всё ещё липкие от чужой крови.

В глазах красная пелена. Я почти не вижу людей вокруг.

Только замечаю, как кто-то жмётся к стене, кто-то кивает мне, но всё это размытое, ненастоящее.

Мир сжимается в узкий тоннель. В нём только я и моя ярость.

Прохожу мимо подскочившей секретарши в кабинет. Захлопываю за собой дверь так, что стекло в раме звенит и трещит. Звук гулко отдаётся в груди.

Это теперь моя территория, и мне нужно несколько минут одиночества, чтобы прийти в себя.

Стол тёмный, массивный, будто гроб для всех моих слабостей. На нём идеально выстроенные стопки бумаг, ноутбук, мышка.

Я с силой ставлю ладони на поверхность и склоняюсь вперёд. Чувствую, как кровь Астахова оставляет липкие отметины на столешнице. Следы моей победы и поражения.

Тишина настолько плотная, что я слышу собственное дыхание. Смотрю в отражение на чёрном, спящем экране. Лоб нахмурен, брови сведены к переносице, скулы острые, в глазах хищный блеск. Сжатые губы, кадык дёргается при каждом вдохе.

Я сам себе чужой. Зверь. Хищник, готовый рвать глотки.

Внутренний голос буквально орёт:

— Она с ним! С другим! Когда ты рядом!

Картина снова врезается в мозг: Вероника слишком близко к этому рыжему. Её рука на его лице, будто она его защищает от меня. Меня!

Защищает его, а не себя.

Меня просто выворачивает наизнанку от этих воспоминаний. Хватаюсь за голову. Ногти впиваются в кожу, будто этим можно выгнать из памяти ненавистное изображение. Но оно только становится ярче.

Она под ним. Шепчет его имя. Выгибается от удовольствия. Кусает губы. И это не мои руки держат её, не мой голос заставляет её стонать.

Я рву воздух ртом, как утопающий. Грудь сжимает, в животе пустота.

Ненавижу её за это! Ненавижу до боли! До дрожи в руках!

Но, чёрт возьми, я всё равно хочу её!

Люблю её…

Эта ненависть перемешивается с безумным, болезненным влечением. Я сам себе отвратителен, но ничего не могу с этим поделать.

Пинаю ногой кресло. Оно падает, грохот помогает скинуть агрессию.

— Чёртова сучка! — вырывается из груди сипло, с надрывом.

Но стоило ли орать на неё? Она ли виновата? Или этот рыжий ублюдок, который слишком быстро решил, что может претендовать на моё?

Я вижу его лицо, когда он лежал на полу: разбитая скула, заплывший глаз. И всё равно в глазах читается наглая дерзость. Решимость.

Будто он готов продолжить войну. Думает, что у него есть шанс.

Прищуриваюсь, — кривая, хищная ухмылка растягивает губы.

Хорошо, пусть попробует. Я не мальчик из офиса. Не жалкий сисадмин.

Я вырос среди таких боёв, где ломали не только кости, но и судьбы. И если он хочет войны — он её получит.

Я уничтожу его. Размажу в грязь.

В голове рождается новый план: мне нужно увидеть ребёнка Вероники. Если у девочки рыжие волосы, значит, эта мерзавка давно с Астаховым и он отец. А если нет...

Лихорадочно вспоминаю, сколько лет малышке. Хватаюсь за мышку, нахожу папку с фамилией Прокудина. Из личного дела на меня вываливается информация: дата рождения дочки. Вспоминаю, когда случилась вся эта хрень с Шубиной и понимаю, что ребёнок вполне может быть моим.

Вот идиот... Почему сразу не посчитал.

Если девочка от меня, то это меняет всё: я имею право воспитывать дочь. И никуда Вероника от меня не денется.

Торжествующе улыбаюсь и готовлюсь поехать за бывшей после работы. Она наверняка отправится забирать дочь из детского сада, тут-то я и увижу, какого цвета волосы у малышки.

Сумерки густеют, тянут на город вязкой серой пеленой. Я сижу в своём «Фольксвагене» на стоянке, двигатель заглушен, только стрелка тахометра лениво дёргается от редких вздохов машины. Руки на руле, ладони влажные.

Бесит.

Не люблю ждать, терпеть не умею, но сегодня будто прикован к этому месту.

Выходи же, Вероника…

Двери здания хлопают одна за другой, мимо проходят десятки людей, но её всё нет. В горле нарастает злость, перемешанная с ожиданием.

И вот она. Наконец-то!

Тонкая фигура в плаще, быстрый шаг, почти бег. Лицо напряжённое, волосы скользят по щеке. Спешит.

Ника бросается к своему маленькому красненькому «Дэу Матиз». Смешная, нелепая тачка. В Ярославле у неё остался «Хендай Солярис», который я ей купил.

Не забрала. Отогнал в гараж к своим родителям. Продать не решился.

Так и стоит там, бедная машинка, гниёт без хозяйки…

Вероника открывает дверь дрожащими руками, садится, мотор взвывает, и она, не глядя по сторонам, выруливает со стоянки. Я тут же завожу двигатель и, выдержав паузу, пристраиваюсь следом.