Дочь уже насытилась нашим общуством и убегоет в игровую комнату к другим детям. Обещает «построить самый высокий замок из кубиков на свете». Я улыбаюсь, глядя, как её косички мелькают между деревьев, и возвращаюсь к Назару.

Он сидит напротив, чуть откинувшись на спинку скамейки, и жмурится от заходящего солнца.

Волосы подсохли после купания, на висках серебрится седина, плечи под тонкой белой рубашкой широкие, сильные. Каждый день у него физические упражнения, без этого теперь никуда...

Только шрамы на голове и теле — напоминание о том времени, когда мир для меня чуть не оборвался. Я знаю их все. До мельчайшей чёрточки...

— Опять давит? — спрашиваю, когда он тихо морщится, проводя ладонью по лбу.

— Голова ноет, кости тоже. Старею, — ворчит с напускным раздражением. — Реагирую на погоду, как столетний дед.

— Прекрати, — смеюсь. — Ты выглядишь лучше, чем большинство тридцатилетних.

— Зато чувствую себя, как древний дуб, — Назар поднимает взгляд, и в уголках его глаз появляются смешинки. — Но не расслабляйся, детка, корень у меня ещё крепкий!

Он тянет ко мне руку, ловит мои пальцы и сжимает в ладони.

И этот жест — всё, что мне нужно в эту минуту.

В кармане платья что-то хрустит — тонкий картон и шелест ленты. Маленькая коробочка. Она будто обжигает сквозь ткань.

Больше года после аварии. Много месяцев страха, борьбы, восстановления.

Время, за которое я впервые поверила, что жизнь сильнее смерти.

И если ты кого-то держись, помещаешь в своё сердце и питаешь теплом, любовью, вниманием, — там, наверху, ему дают второй шанс.

Шанс вернуть тебе эту энергию, преумножить на Земле любовь.

И вот этот тест…

Две полоски, как два луча рассвета на тёмном небе.

Я глажу пальцами карман и чувствую, как сердце гулко бьётся в груди.

Сказать ему сейчас? Или потом, когда солнце уйдёт за горизонт? Или когда будем ложиться спать?

Наверное, это ПТСР. Страх снова почувствовать себя счастливой, будто это сразу заберут.

Боюсь, что, как тогда, почти семь лет назад, радость обернётся катастрофой.

Я ведь уже однажды стояла у зеркала с дрожащими руками, готовая рассказать мужу, что у нас будет ребёнок.

Накрывала ужин, запекала утку, выбирала красивое платье для торжественного случая.

И узнала об измене…

Вместо радости получила горе таких масштабов, что еле пережила.

И пусть это была неправда, но настолько разрушительная, что я не выдержала.

Сбежала. И увезла с собой самое ценное — дочь…

Мы потеряли годы, которые могли бы быть наполнены смехом, запахом молока, первыми шагами малышки.

И всё же мы здесь. Вдвоём.

А в моём кармане — новая жизнь…

Назар смотрит на меня с интересом и вдруг усмехается:

— О чём задумалась, Ника? У тебя такое лицо… будто собираешься ограбить банк.

— Почти, — выдыхаю.

Он наклоняется, берёт меня за подбородок, взгляд тёплый, лукавый:

— Тогда предлагаю алиби. Сходим в номер, пока доча занята строительством архитектурного сооружения? На «романтик»?

— На что? — приподнимаю бровь.

— На «романтик». Без телефонов, только ты, я и, может, бутылка вина.

Назар встаёт, поднимает меня за руку, целует в висок, потом ниже, в шею, чуть сильнее, чем нужно.

Я смеюсь, отстраняюсь, но не до конца.

— Назар, ну перестань… — бормочу, смущаясь как девчонка.

— Что, нельзя поцеловать жену, пока солнце не село? — шепчет мне прямо в ухо, и от этого шёпота пробегают мурашки.

— Можно, — шепчу в ответ. — Даже нужно.

Я решаюсь.

— Назар Сергеевич, — говорю тихо, пальцы сжимают коробочку в кармане. — У меня для вас сюрприз.

— Надеюсь, приятный? — он приподнимает бровь насторожившись.

— Думаю, да.

Вытаскиваю коробочку, перевязанную алой лентой, кладу на стол и продолжаю:.

— Знаешь… ты многое пропустил с Надей. И теперь у тебя будет шанс наверстать упущенное.

Прокудин нахмурился, глаза ищут разгадку.

— Это ты сейчас о чём?

— Просто открой.

Он развязывает ленту, медленно, аккуратно, будто боится повредить. Поднимает крышку — и замирает.

Мгновение тишины.

Потом воздух дрожит от его внезапно севшего голоса:

— Ты… беременна?

Киваю. Он поднимает глаза — и в них блеск, такой сильный, что сердце готово разорваться.

— Да, у нас будет ещё один ребёнок, — говорю, улыбаясь сквозь слёзы.

Назар выдыхает, обнимает меня, прижимает к груди.

— Чувствую, как его сердце таранит рёбра. Дышит он тяжело и порывисто.

— Ника, поверить не могу… У нас будет малыш…

— Да, — смеюсь, — ещё один вредный, не спящий ночами, орущий и пачкающий памперсы ребёнок.

Он покрывает моё лицо горячими поцелуями:

— Ника… спасибо. Ты не представляешь, как я счастлив.

Муж укладывает ладонь на мой ещё плоский живот:

— И я планирую присутствовать на родах. Чтобы ничего не пропустить.

— Даже не мечтайте, Назар Сергеевич, — убираю его руку. — Там нет ничего эстетичного. И вообще, мне будет стыдно, что ты рядом. Посидишь в коридоре, как положено.

Он качает головой, упрямо:

— Нет, детка. На этот раз я ничего не пропущу. Ни секунды. Ни вдоха. Ни первого крика нашего ребёнка. Ты поняла?

Смотрю на него и понимаю: этот упрямый мужчина не отступит. Он прошёл через ад. Моё сопротивление для него — детские игры: уговорит, убедит, заставит, в конце концов….

Он ведь отец…

Назар

Родильный зал напоминает мне время, проведённое в больнице. Тот же белый потолок, светлые стены, запах антисептика, гудение ламп и приборов.

Но сейчас я рад, что здесь нахожусь.

Стою рядом с Вероникой, которая лежит на специальном кресле. На уровне живота перегородка, чтобы скрыть от меня не слишком презентабельную часть процесса.

Держу жену за руку и чувствую, как каждая её судорога проходит по моим жилам, будто у нас одно тело на двоих.

— Дышим, Вероника Андреевна. Глубоко. Не замираем, — голос пожилого врача ровный, спокойный, будто ничего особенного не происходит.

А у меня сердце пляшет, как отбойный молоток на асфальте. В крови курсируют лошадиные дозы адреналина, будто я выпил цистерну кофе и теперь готов пробежать длинную дистанцию.

Вероника вся в поту, волосы прилипли к вискам, губы побелели. Глаза — сосредоточенные, покрасневшие от натуги, чуть безумные.

Она дышит часто, как марафонец на финише, и цепляется за мою ладонь так, что костяшки трещат.

— Давай, детка, — шепчу ей, склонившись ближе. — Поднажми! Ты сможешь. Я здесь, рядом с тобой.

Она смотрит на меня сквозь пот и боль. Грудь топит жалость, но я гоню её прочь: не время для сантиментов, на кону жизнь нашего ребёнка.

— Назар, я устала... я больше не могу... — протяжно стонет моя девочка. И тут же переходит к угрозам:

— Ты потом месяц будешь всё сам делать: готовить, стирать, гладить и… — она снова тужится, выдыхает, — и ночами к малышу вставать!

— Обязательно, — усмехаюсь сквозь паническую дрожь. — И даже подгузники менять.

Врач наблюдает за монитором КТГ. Линия сердцебиения пляшет, потом вдруг… падает.

— Пульс ребёнка снижается, — спокойно, но с оттенком тревоги говорит он. — Вероника Андреевна, ещё одна потуга. Если не получится — едем в операционную.

Я слышу только одно слово: операционная.

Холод пробегает по спине.

— Ника, соберись! Давай, моя хорошая, — шепчу в макушку, обхватив жену за плечи и немного приподнимая спину. Чувствую, как дрожит её тело. Она краснеет, в склерах лопаются сосуды, губы сжаты в тонкую линию.

Пытаюсь взбодрить:

— Давай вместе, любимая! Что есть силы: раз, два, три…

Ника рычит, низко, по-звериному, наклоняется вперёд, а я вместе с ней выдыхаю сквозь зубы.

— Головка вышла! — выкрикивает акушерка. — Давайте, Вероника Андреевна, ещё чуть-чуть!

— Давай, Ника! — кричу, как полоумный. — Обещаю делать всё, что попросишь, только поработай ещё немного, детка!