— Следователь? — хором переспрашиваем мы.

— Ага! Я им кофе приносила, — гордо сообщает. — И он у меня спросил про Астахова. Бывал ли в кабинете директора без разрешения, мог ли попасть туда вечером, имел ли доступ к компьютеру?

— И что? — спрашивает Юля, затаив дыхание.

— Что-что… похоже, недолго Лёнечке гулять на свободе, — усмехается Нина. — Говорят, тюрьма светит.

На секунду весь стол замирает.

Я чувствую, как к щекам приливает кровь. В голове шумит, а в висках стучит настоящая барабанная дробь.

Нина не замечает моего состояния, продолжает весело щебетать:

— Представляете, прикидывался таким порядочным, честным, а на самом деле свои тёмные делишки обляпывал. Теперь уж точно посадят…

Я молчу. Мне нечего добавить. Я-то знаю, ЧТО такого сделал Астахов и КОМУ он хотел отомстить…

Официантка приносит обед для Нины. Пар из тарелки с пастой поднимается прямо в лицо, но запах вызывает тошноту. У меня.

Нина берёт вилку, нож, потом, будто вспомнив что-то важное, поворачивается ко мне. Глаза блестят, губы растягиваются в лукавую улыбку.

— А вот и ещё одна новость, — говорит она почти сладко, и мне сразу становится тревожно: эта змея сейчас ужалит. — Жена Прокудина попала в больницу.

Воздух застревает в горле.

— Что? — мой голос звучит хрипло, как у человека, которого застали врасплох.

— Ну да, — кивает Нина. — Он ездит туда каждый день. Заказывает обеды в ресторанах, возит цветы. Такой заботливый! Прямо душка. Мне бы такого мужа… — демонстративно вздыхает и берёт салфетку.

Вилка выскальзывает из моих пальцев и громко падает, звякнув о край тарелки и закончив свой полёт на полу.

Звон короткий, но в голове он звучит настоящим выстрелом.

Женя тянется поднять, я останавливаю её жестом.

В груди будто что-то разорвалось — не сердце, а что-то большое, плотное, живое.

Всё разметало, разбросало, раскидало, и не собрать обратно.

Перед глазами всё плывёт. Тошнота накатывает с новой силой.

Маша тихо спрашивает:

— Ника, ты в порядке?

— Всё хорошо, — произношу чужим голосом. — Просто устала.

Нина довольно улыбается и отпивает свой латте, не замечая, что только что загнала нож мне под рёбра.

Дорога домой после работы кажется бесконечной. Серый город течёт мимо окон машины, люди двигаются медленно, будто в вязком сиропе.

Я смотрю в отражение стекла и едва узнаю себя. Бледная, усталая женщина, с глазами, в которых потух свет.

Он возит ей цветы.

Он рядом с ней.

Он снова заботится о ком-то. Только не обо мне и дочери.

Глупо было ждать. Эти две недели ничего не изменят.

Развод, обещания, разговоры — всё это мираж.

Я задыхаюсь от мыслей, от ревности, от стыда за собственную наивность…

Он не мой. Не сейчас. Может, и никогда моим больше не станет.

А вечером…

Вечером случается то, что едва не лишает меня рассудка…

Детский сад в вечернем свете похож на крошечный вокзал. Кто-то уходит, кто-то приходит, шорохи, детские голоса, рюкзачки сложены кучкой рядом с верандой. Дети на вечерней прогулке. Погода хорошая, воспитатели решили вывести погулять малышню. Да и родители заберут быстрее, ведь одеваться не надо...

Иду на территорию, где гуляет наша группа, и ищу глазами дочь. Её нигде нет.

Сердце рвётся из груди. В горле — ком, будто кто-то запихнул мне в рот льняную салфетку.

Толпа детей, все галдят, бегают, воспитатели беседуют между собой. Всё как обычно, но в привычном порядке чего-то нет.

— Где Надя? — голос выходит сдавленным, чужим, не моим.

Милена Александровна моргает, кропотливо вытирая салфеткой лицо другой девочке. Весь её доброжелательный фасад сдвигается в момент, когда она видит меня.

— Ааа, Надя… — в ответ короткое. — Так её уже папа забрал.

У меня земля уходит из-под ног.

Я замираю. Холодной волной по спине: сначала неощутимо, а затем — ползущая, тягучая паника.

В голове картинка: Прокудин, строгие плечи, бегущая навстречу ему Надя.

И тут в груди взрывается ярость — не просто злость, а слепая, острая, режущая ярость: он забрал малышку из детского сада и ничего не сказал мне!

А Милена, дура, отдала!

И следом другая мысль, практически размазывающая меня по асфальту: он и правда решил отнять у меня дочь!

Назар мог нанять адвоката, состряпать какое-то разрешение, использовал связи, подключил опеку, органы правопорядка…

И забрал мою дочь, как будто она вещь.

У страха появился новый оттенок: не просто холод, а звериный ужас, который крутит кишки, сбивает дыхание, заставляет руки трястись.

Паника набирает силу как штормовой ветер. Я подхожу к машине и хватаюсь за дверь, словно за спасательный круг.

Сажусь в салон. Руки трясутся, будто по ним двести двадцать вольт пустили.

Палец на телефоне промахивается, номер или имя показываются смазанно.

Набираю Прокудина и слышу только гудки. Потом отбой, он сбрасывает звонок.

По щекам градом бегут слёзы. Я ничего не вижу на экране из-за этой пелены солёного дождя.

Снова нажимаю вызов. Снова сброс.

Я кричу — не голосом, а звуком, который рвёт из груди: от беспомощности, обиды, от злости на то, что у меня отняли дочь!

Бью кулаком по рулю со всей силы. Попадаю на клаксон, и машина издаёт громкий сигнал.

Ладони горят, зубы вгрызаются в кожу пальцев, чтобы не кричать, не рыдать в голос, не привлекать чужие взгляды.

Тушь течёт грязными ручейками, я размазываю её ладонью и не замечаю.

Несколько минут небытия, и на экране загорается сообщение от Прокудина:

«Занят. Перезвоню через 10 минут».

Десять минут для меня целая вечность, которую можно измерить ударами сердца и каплями пота на висках.

Я вытираю слёзы, собираю остатки спокойствия, которые буквально тают в ладонях.

Эти десять минут растягиваются на час или больше.

Я не знаю, куда себя деть: выходить из машины и кричать в небо?

Бежать по лужам в детсад и рвать всех на куски?

Или сойти с ума здесь, в собственном автомобиле, в серой кожаной кабине, где запах обивки теперь горчит?

И вот, наконец, звонок.

Назар…

Вероника

— Что случилось? — голос сначала спокойный, резко становится для меня точкой опоры. Как будто Назар — механик, чья рука должна починить катастрофу.

— Ты… Ты зачем забрал Надю?! — слова выплёскиваются наружу в виде упрёка и мольбы одновременно. — Я же просила… Ты обещал не подходить к ней! Ты… что ты творишь, Прокудин?

Реву белугой. Губы трясутся, дыхание прерывисто. Каждое слово даётся нечеловеческим усилием.

Но бывший мгновенно меня перебивает:

— Ника, стоп! Я был в больнице. У Жанны. Она после операции. Где Надя?

Я замираю, как будто был дан новый знак. Надежда, тусклая и колкая, пробегает по мне: «Неужели это был не он?»

— Значит, это не ты её забрал из детского сада? Точно? Ты не врёшь? — проверяю, как ребёнок, не доверяющий взрослому.

— Включи мозги! — его раздражение переливается в деловитость. — Какой смысл мне врать? Или забирать ребёнка? Где ты сейчас?

— У детского сада. В машине, — шёпотом, потому что слышу рёв крови в собственных ушах. — Назар, а кто тогда её увёл?..

— Я еду. Сиди тихо, не дергайся, буду максимум через двадцать минут.

И снова начинается этот ад: двадцать минут — и я превращаюсь в маленького человечка с хрупкими нитями вместо нервов, который может разлететься на тысячу кусочков от одного неверного звука.

Я рыдаю, сморкаюсь, кусаю перчатки, чтобы не закричать на весь двор.

Так стыдно бояться…

Так стыдно не знать, куда делась твоя дочь.

Неожиданно в голову приходит здравая мысль: «А может, это дедушка забрал Надю?»

Звоню папе. Руки дрожат. Слышу его спокойный, но напряжённый голос. Нет, он не забирал внучку.