* * *
Полночь. Двор тонет в холодном тумане, лампы во дворе мигают. Воздух как мокрая вата.
Не помню, как одевалась. Провалы в памяти со вчерашнего дня. Возможно, эжто лекарство, а может просто последствия стресса…
На мне тёплый свитер, джинсы, пальто застёгнуто наискось, волосы заплетены кое-как. На ногах кеды.
Я просто вышла…
Вышла в ночь.
Меня наверняка не пустят к Прокудину, но я не могу сидеть дома…
Такси приезжает через десять минут.
Водитель — молчаливый мужчина с усталым лицом и запахом сигарет в машине. Я называю адрес больницы, и он кивает.
Дороги мокрые, асфальт блестит под фонарями. Дворники на лобовом стекле ходят ритмично, будто считают секунды.
Каждое движение приближает меня к чему-то неизбежному.
Смотрю в окно: мокрый город, вывески аптек, редкие прохожие, прижимающие к щекам телефоны.
Живут. Разговаривают. Дышат.
А у меня всё будто остановилось…
Телефон в кармане вибрирует — от страха подпрыгиваю.
Сообщение от врача: «Приёмное отделение. Второй корпус. Скажите, что вы родственница Прокудина».
Родственница…
Это слово впивается, как нож.
Бывшая жена. Не родственница.
Но других у него больше нет.
Больничный холл встречает ослепительным светом и запахом кофе. Охранник стоит у автомата и ждёт, пока струйка доверху наполнит стакан ароматным напитком.
Белые стены, белые халаты, светлый линолеум — будто весь цвет вытравили из мира.
Я подхожу к стойке. Девушка в регистратуре зевает, потом поднимает взгляд.
— Здравствуйте, я к Прокудину Назару Сергеевичу, — говорю.
Голос хриплый, будто я плакала.
— Реанимация, — кивает она и показывает направление. — Третий этаж, налево по коридору. Но вас туда не пустят, только через врача.
— Да, врач написал, что могу приехать. Может, это наша последняя встреча с… мужем.
Она смотрит с сочувствием. Выдаёт мне шапочку, маску, голубую накидку и бахилы.
— Идите. Попробуйте.
Я поднимаюсь по лестнице. Пахнет лекарствами, антисептиком и страхом. С каждым шагом воздух становится тяжелее.
На третьем этаже тихо. Слишком тихо. Только жужжание ламп и писк приборов, как протяжный реквием по надежде…
У дверей реанимации меня встречает мужчина лет пятидесяти в белом халате.
— Вероника Андреевна? — спрашивает.
Я киваю.
— Пойдёмте в ординаторскую.
Он ведёт меня в маленький кабинет с узким диваном и задёрнутыми на окнах жалюзи. Кивком указывает мне на кресло, сам садится за стол, активирует планшет и смотрит на экран.
— Он поступил около четырёх часов дня, — говорит спокойно, но в глазах отражается усталость. — ДТП. Лобовое столкновение.
Я слушаю, но не понимаю слов. Всё как под водой.
— Состояние крайне тяжёлое. Черепно-мозговая, переломы, внутренние повреждения. Мы сделали всё возможное. Сейчас он в медикаментозной коме.
— Он… он выживет? — выдыхаю, не замечая скользящих прозрачными дорожками слёз.
— Шансы... они есть, — доктор не договаривает и отводит взгляд. А я хватаю его за руку. Читаю на бейджике имя и фамилию, начинаю горячо шептать:
— Алексей Александрович, пожалуйста, пустите меня к нему! Я хочу его увидеть! Подержать за руку…
Врач смотрит с сочувствием:
— Нет. Нельзя. Только через стекло. Пойдёмте.
Он ведёт меня к двери, за которой гудят аппараты. Сердце выскакивает из груди.
Мы останавливаемся у стены со стеклянным окном. Делаю шаг и трогаю прозрачную перегородку заледеневшими пальцами.
И в тот же миг всё во мне рушится…
Назар лежит на больничной койке. Бледный, с кожей, похожей на тонкую прозрачную бумагу. Лицо в ссадинах, губы потрескались, на голове — бинты.
Грудь вздымается с усилием — ритмично, но неестественно ровно. Аппарат шипит, мигает зелёными цифрами и красными полосками, к руке присоединена капельница.
— Назар… — шепчу, и голос ломается.
Всё, что было злостью, обидой, болью — смывается, как грязь.
Остаётся одно: страх.
Страх его потерять…
Единственного мужчину в моей жизни, которого я любила…
Первого и… последнего.
— Ты слышишь меня? — почти беззвучно. — Если хоть немного слышишь, борись. Слышишь? Борись!
Не знаю, сколько я так стою. Только чувствую, как немеют ноги.
Врач не трогает меня за плечо и тихо говорит:
— Вам нужно отдохнуть. Поезжайте домой. Я позвоню, если что-то изменится.
Я киваю, но не двигаюсь. Не могу.
А после сижу в коридоре на холодной лавке. Пальцы дрожат, зубы стучат, голова гудит.
Рядом проходит медсестра с тележкой, кто-то ругается по телефону, кто-то за дверью «Только для персонала» смеётся.
У всех своя жизнь.
А у меня — палата за стеклом, где Назар дышит чужим воздухом.
И даже не сам.
Дышит за него аппарат…
Закрываю глаза и вспоминаю дочь. Как она сегодня утром спросила: «Мам, а папа придёт?»
Я обещала. А теперь не знаю, сдержу ли это обещание…
Слёзы текут сами, тихо, уже привычно. Прячу лицо в ладонях и шепчу:
— Господи, пожалуйста, пусть он выживет! Я всё прощу! Только пусть выживет...
Выхожу на улицу, вдыхаю ночной воздух. Он холодный, влажный, пахнет неотвратимой осенью.
Где-то вдалеке начинает накрапывать дождь. Капли падают на лицо, смешиваются со слезами.
Я иду к дороге, держась за сердце, которое бьётся неровно и ноет так, что мне больно дышать.
В приложении вызываю такси и поднимаю глаза к ночному небу.
— Жанна, отпусти его, пожалуйста, — шепчу. — Не ради меня. Ради дочери.
И мне кажется, что вижу скользнувшую по небу звезду.
Услышала? Согласилась?
Если завтра Прокудин придёт в себя, значит, у нас всё будет хорошо.
Из-за поворота выезжает жёлтый автомобиль. Я сажусь в машину и еду домой с намерением завтра сюда вернуться...
Глава 32
Назар
Сначала — пустота.
Не темнота даже, а вязкая, липкая тишина, где нет ничего: ни времени, ни боли, ни воздуха.
Я будто завис в чужом теле, не помню себя, не помню, кто я.
А потом медленно, мучительно, возвращаются ощущения.
Холод под спиной. Тяжесть на груди. И странное, липкое чувство — будто кто-то дышит рядом.
Рука мокрая. Хочется вытереть её об одежду, но не могу — мышцы будто отрезаны, не работают, даже не дёргаются от сигналов мозга.
Меня что, паразиолвало?!
Ужас стальными иглами впивается в тело. Мозг вспоминает последнее, что видел: молодая женщина с белыми волосами за рулём встречной машины и паника в её глазах...
Веки налились свинцом. Попробуй приподнять — и весь мир проваливается обратно во тьму.
Я борюсь. Медленно, упрямо, цепляясь за жизнь, будто поднимаюсь по лестнице, у которой нет перил.
Наконец, удаётся приоткрыть глаза.
Боль.
Она повсюду.
В голове звенит, будто внутри включили сигнал тревоги. Рёбра горят, дыхание хрипит, губы пересохли до трещин.
И вдруг знакомая макушка, волосы, родной запах.
Вероника.
Она сидит на стуле, голову уронила мне на руку.
Тёплая, живая.
И… плачет.
Слёзы орошают мою кожу, стекают по запястью, напитывают обезвоженный организм живительной влагой. Словно пробуждают полумёртвое тело к жизни.
Я хочу сказать ей, что слышу. Что я здесь. Что жив. Но язык не слушается. Во рту сухо, как в пустыне.
Смотрю на неё, и глаза сами выдают всё, что не способен сказать.
«Прости. За всё. За то, что не уберёг. За то, что не пришёл тогда. За то, что вообще, был тем ещё придурком...»
Она вдруг поднимает голову, словно почувствовала, что я пришёл в себя.
Наши взгляды встречаются. И в тот миг весь мир возвращается.
— Назар! — её голос дрожит от волнения, но в нём такая сила, что меня будто прошибает током. — Господи, ты жив... ты слышишь меня?
Я моргаю. Это всё, на что хватает сил.
