Она улыбается сквозь слёзы и берёт мою ладонь между своих.

— Не говори. Не надо. Всё хорошо. Главное — ты очнулся.

Пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Они так пересохли, что трещины не лают растянуть ткань.

Выходит жалко, но она понимает. Всё понимает. Без слов.

Вижу, как в её глазах пляшут боль и облегчение. И что-то ещё — нежность, от которой мне страшно. И стыдно.

Потому что я не заслужил.

Дверь распахивается. В комнату входят врач и медсестра. Белый свет режет глаза.

— Он пришёл в себя! — Вероника говорит это с такой радостью, что даже врач улыбается краем губ.

— Ну вот и славно, — бормочет, проверяя показатели. — Прокудин, слышите меня? Если слышите — моргните.

Я моргаю.

— Хорошо. Сейчас не напрягайтесь. Восстановление будет постепенным.

Медсестра возится с капельницей, пакет с лекарством тихо булькает.

Мне хочется, чтобы они ушли. Чтобы она осталась. Только она.

Но врач поворачивается к Нике:

— Вероника Андреевна, вам придётся уйти. Ему сейчас нужен покой.

— Но я...

— У вас пять минут, — настойчиво обрывает врач.

Она сжимает мою ладонь, прикасается губами к пальцам.

— Я буду рядом. Слышишь?

И выходит.

Я закрываю глаза. В груди ноет так сильно, что не могу дышать. Из уголка глаза скатывается слеза. Скупая, одинокая, но в ней растворено моё раскаяние и желание начать жизнь с чистого листа.

Палата физреабилитации пахнет потом, антисептиком и мазью для суставов. Я стою у стены, с костылями под мышками.

Каждый шаг как марш-бросок на войне. Ноги словно чужие. Учиться ходить заново — унизительно.

Но я жив, и это уже чудо.

Смотрю в зеркало напротив: щёки впали, под глазами синяки, на подбородке щетина. Волосы отросли, но рука дрожит, даже когда пытаюсь поднять бритву.

Ройзман организовал мне высококлассный реабилитационный центр. Сказал, что будет ждать меня на работе столько времени, сколько потребуется.

Но современные технологии и оборудование не отменяют собственных усилий и боли, которая сопровождается меня каждый день.

— Давай, Назар, — тихо говорит Вероника, стоящая у двери.

На ней светлый кардиган, волосы убраны в косу. В руках термос с мятным чаем. Наивная пытается лечить мои нервы, чтобы меньше психовал.

— Надя завтра приедет. Хочешь, чтобы она увидела, как ты встал на ноги?

Я молчу. Понимаю, что Ника знает, чем меня мотивировать.

Взгляд цепляется за костыли, за собственные пальцы, сжимающие ручки. Потом — за неё.

Она улыбается.

— Тогда покажи. Ей и себе.

Я отставляю костыли в сторону. Делаю вдох. И первый шаг.

Рука на стене, ноги дрожат, мышцы будто горят.

Потом — второй. И третий.

Пот течёт по лицу. Сердце колотится как сумасшедшее, дыхание сбивается.

Вероника подходит ближе, глаза блестят.

— Ты… молодец, — шепчет и целует в колючую щёку. — Горжусь тобой!

Едва не падаю, но успеваю ухватиться за поручень. Она подхватывает меня, обнимает за талию. Ладони горячие, крепкие, я чувствую их даже сквозь бинты.

— Не геройствуй, — шепчет, прижимаясь лбом к моему плечу. — Но смог, Назар... Ты сделал это. Правда.

Улыбаюсь. Впервые за всё это время приходит уверенность в себе: ради моих девчонок я верну себе здоровье. Буду с утра до вечера в тренажёрном пахать, жрать полезную бурду, пить эти отвратительные сопливые смузи, но не стану обузой, нытиком-инвалидом, недомужиком…

В день выписки из реабилитационного центра выхожу без костылей. Пока с палочкой, но после перелома ног и замены одного тазобедренного сустава это почти чудо.

На площадке у входа меня ждут Вероника, её родители и Надя. Дочь сжимает в руках плюшевого зайца и, завидев меня, бежит навстречу.

— Папа! — обнимает меня за колени, и я едва удерживаюсь на ногах. На глаза наворачиваются слёзы.

Господи, если надо было едва не сдохнуть, чтобы расплатиться за все свои грехи и получить назад семью, то я согласен.

— Осторожно, — смеётся Вероника, — папа у нас пока как космонавт после орбиты. Не очень уверенно стоит на земле.

Я смотрю на них и не могу сказать ни слова. Горло перехвачено спазмом, в глазах предательская влага.

Расклеился.

Андрей Семёнович жмёт руку. Тёща сдержанно улыбается. Но я вижу — они мне рады.

Я дома. Почти.

И вдруг к нам подходит Лариса Петровна. Мать Жанны в чёрном пальто, глаза красные от слёз, губы дрожат, руки трясутся.

— Убил… — сипит она и тычет в меня скрюченным пальцем. — Ты убил мою дочь! Отнял у меня всё! Сначала мужа, потом мою девочку!

Слова летят в меня как стрелы. Внутри всё сжимается от чувства вины. Я опускаю голову. Мне нечего сказать.

Если бы я не рассказал Жанне про Веронику, она быстро дала бы мне развод. Без ревности и истерик.

Если бы сразу ушёл от неё, вероятно, была бы жива.

Как ни крути, я виноват по всем фронтам: не подумал, не просчитал, не уберёг, причинил боль и страдание…

И тут Вероника делает шаг вперёд.

Решительно и резко.

Становится между мной и этой женщиной, как щит.

— Хватит, — говорит твёрдо. В голосе металл, он звенит от возмущения. — Ваша дочь сама устроила аварию. Следствие установило: она перехватила руль. Это она направила машину на встречную.

Лариса Петровна отступает, но Вероника не останавливается:

— Из-за неё погибла женщина, мать двоих детей, которые остались сиротами. Из-за неё Назар едва не умер. Если хотите обвинить кого-то — посмотрите в зеркало. Вы воспитали монстра…

Липатова хватает воздух ртом, будто тонет. Сгибает плечи, пятится назад, к машине, к водителю. Он выскакивает, открывает перед ней дверь, и они быстро уезжают.

Вероника поворачивается ко мне. В её взгляде твёрдость и нежность вперемежку.

— Пошли, — говорит тихо. — Повезу тебя ДОМОЙ.

Смотрю на неё. На женщину, которая когда-то разбила моё сердце, а сейчас держит его в руках. И понимаю: если она рядом, мне ничего не страшно.

Ни костыли, ни прошлое, ни будущее.

Ни даже смерть…

Надя весь вечер крутится около меня. Знаю, я задолжал дочке внимание, подарки, своё время.

— Папа, а ты сводишь меня в цирк? — забирается на колени и обнимает рукой за шею, заглядывает в глаза. — Мама цирк не любит, а я очень хочу.

— Конечно, малыш. Обязательно! — твёрдо обещаю и верю, что на этот раз обещание выполню.

— Хорошо, пап. Я тебе верю.

И меня снова бомбит от нежности.

Она гладит меня по щеке, смотрит внимательно, будто проверяет настоящий я или нет.

— Ты теперь жить с нами будешь?

Встречаюсь взглядом с Вероникой, та опускает глаза.

— Наверное. Если захочет, — говорит она.

Благодарю её взглядом и улыбаюсь дочери:

— Обещаю, что теперь буду рядом. Всегда.

Надя кивает, будто заключает договор, и бежит ставить на стол чашки, помогать Веронике. Я смотрю на неё: лёгкая, солнечная, живая. И думаю, как же я всё это умудрился потерять…

Выхожу на работу, но пока меня возит туда Вероника, не сажусь за руль.

И это, скажу я вам, настоящая пытка: Ника так и не научилась нормально ездить.

Каждая поездка добавляет мне седых волос. Я как штурман предвосхищаю каждое движение, направляю и комментирую её действия.

Ника психует, я сдержанно сжимаю кулаки, но в итоге мы доезжаем в целости и сохранности.

Мы всё ещё спит раздельно. Я не знаю, что в голове у этой женщины.

Она пустила меня в свою жизнь, поселила в своём доме, но отказывается со мной спать.

А я уже звеню яйцами каждый вечер, и мне кажется, что только глухой этого не слышит.

Подкатывал и так, и эдак — но слышу одно: «Не сейчас. Я ещё не готова. Позже…»

Ну куда ещё позже? Когда спермотоксикоз мне крышу сорвёт?!

И тут сама судьба подкидывает мне подарок: мы с Никой встречам в торговом центре Оксану Шубину.

Норковая шуба, уложенные локонами волосы, макияж больше подошёл бы для ночного клуба, но Оксану совершенно не смущают жирные чёрные стрелки, метровые ресницы и алые вульгарные губы.