Мой бывший — не идиот. Он увидел и моментально вычислил, чья кровь течёт в этом ребёнке. Тут и в зеркало смотреть не нужно.

Я замираю от ужаса. Хочется схватить Надю, прижать к себе, заслонить от его взгляда, но ноги будто налились свинцом.

Назар уже тянет руку к дочке, и его огромная ладонь берёт её маленькую ручку. Контраст обжигает. Сердце делает кувырок и болезненно сжимается.

— Назар, — голос мой срывается, он звучит чужим, хриплым. — Мы торопимся. Давай завтра поговорим. На работе.

Я пытаюсь удержаться на ногах, хотя всё внутри трясётся от паники. Только бы он отпустил нас, только бы дал время...

Но он и не думает отступать.

— Умер, значит, папа… Рановато ты меня похоронила.

— Не надо, Назар… Отпусти нас.

— Нет уж, дорогая, — его тон спокоен, но в нём сталь. — Я провожу вас до дома. Безголовая мать, которая бросает машину на проезжей части и забирает ребёнка последним из сада, доверия у меня не вызывает.

Его слова бьют по щекам сильнее пощёчины. Я знаю этот голос. Этот тон. Приказ без права на возражение. Раньше, в нашей семейной жизни он редко позволял себе такое. Чаще журил меня, как ребёнка. А сейчас решил не церемониться.

Он берёт Надю под локоть, и я вижу, как аккуратно, но уверенно усаживает её в кресло. С таким вниманием, словно всегда был рядом. Проверяет ремень, защёлку, подтягивает лямку. Даже курточку поправляет.

От этого зрелища у меня подгибаются колени. Моё место рядом с дочкой украдено. Он врывается в мою жизнь и сразу действует так, будто имеет право.

Щёлкает замок двери. Потом открывает водительскую. Смотрит прямо в глаза, и от его взгляда у меня перехватывает дыхание.

— Ника, садись. Едешь очень осторожно. У тебя в машине ребёнок и муж на хвосте. Не делай глупостей… а то накажу.

Втягиваю голову в плечи. «Муж»... Знакомое, но уже ставшее чужим слово в его устах оно звучит как приговор.

Послушно опускаюсь на сиденье. Руки дрожат, пальцы едва слушаются, когда вставляю ключ в замок зажигания. Хочется закричать, сорваться, но горло сжато, во рту сухо.

Закрываю глаза на мгновение, чтобы не расплакаться. Вдох. Выдох.

Сзади тихо поскрипывает ремень. И вдруг — детский голос, такой доверчивый, чистый:

— Мама, а у меня теперь правда есть папа? Самый настоящий?

Вжимаюсь в спинку кресла. Слова дочери пронзают меня насквозь.

Судорожно сглатываю, сжимаю руль так, что костяшки пальцев белеют.

— Есть, детка, — шепчу, почти не слыша себя. — Самый настоящий. Нарисовался… не сотрёшь.

Губы дрожат, в груди поднимается крик, но я не даю ему прорваться.

Мотор оживает низким гулом. Машина трогается.

Я чувствую, как за спиной, тенью, едет он. Назар.

Мой бывший.

Моя ошибка или… моя судьба?

Назар

Я держусь на хвосте её «Матиза». Этот маленький гроб на колёсах маячит впереди, как красная тряпка для быка.

Ноги сами давят газ, руки сжимают руль так, что костяшки белеют. Если бы можно было взглядом прожечь металл — давно бы спалил её жестянку дотла.

Светофор. Жёлтый.

И что делает эта идиотка? Правильно — летит вперёд, как будто у неё девять жизней.

— Чёрт! — срываюсь в полный голос, чувствуя, как внутри всё закипает. — Надо было ребёнка сразу посадить ко мне в машину! Эта клуша так и не научилась ездить по правилам.

Сердце бухает в груди тяжёлым молотом, по венам горячая злость гонит кровь. В висках стучит, будто сейчас разорвёт череп. Ногу бросаю на газ — и сам пролетаю на жёлтый. Хрен с ним, заплачу штраф, зато не потеряю из виду.

Проклятая Ника! Она меня похоронила. Живого.

Просто взяла и сказала дочери: «Твой отец умер». Не особо заморачиваясь с легендой про космонавта или лётчика.

И ведь даже совесть не шевельнулась. Похоже, в её башке вакуум вместо мозгов.

Челюсти сводит так, что зубы скрипят. Хочется рявкнуть, выбить эту дурь из неё, встряхнуть, чтобы поняла, КАК она меня предала.

Но вместо этого я хватаюсь за руль сильнее. Гнев жжёт изнутри, как будто проглотил порцию раскалённого железа.

Наконец, её ведро сворачивает к дому. Паркуется, как обычно, «абы как»: раскорячилась, встала наискосок, будто это танцпол, а не парковка. Даже не выровняла машину по зеркалам.

Господи, соседям наверняка хочется кирпичами её закидАть!

Нахожу себе место, аккуратно ставлю машину и выбираюсь из «Фольксвагена». Подхожу к её «Матизу». Она уже вытащила дочку, возится с сумкой на переднем сиденье, готова поставить на сигнализацию.

Когда выныривает, протягиваю ладонь: — Дай ключ, переставлю, чтобы соседи не проклинали. Колёса ещё не прокалывали?

Она удивлённо поднимает глаза, ресницы дрожат.

— Один раз спустило два передних… Наверное, сама где-то проколола.

Криво усмехаюсь, в голосе сарказм режет острее ножа:

— Ага. Сразу оба. Головой думай. Кто-то не поленился ночью устроить тебе весёлый квест с шиномонтажкой, чтобы парковаться научилась.

— Думаешь? — её голос звучит тихо, чуть виновато.

— Знаю, — отрезаю я и забираю ключ.

Сажусь за руль её жестянки. Салон такой маленький, что ощущаю себя слоном в посудной лавке. Выдвигаюсь вперёд, выравниваю. Теперь место хватит ещё на одну машину. Чисто, ровно, как должно быть.

Она стоит, ждёт, пока я верну ключи. Но я, вместо этого нажимаю на кнопку сигналки, прячу ключ себе в карман и, не спрашивая разрешения, подхватываю дочь на руки. Девочка охает от восторга и машинально обнимает меня за шею. В этот момент гнев чуть отпускает.

Малышка лёгкая и тёплая. Моя. Родная.

— Ну, пошли. Чего встала? — командую бывшей жене.

Ника передёргивает плечами, будто хочет сбросить с них тяжёлый груз.

— Вообще-то, я тебя в гости не приглашала.

Я смотрю на неё холодно, с прищуром.

— Вообще-то, я и не спрашивал приглашения. Должен же увидеть, в каких условиях живёт мой ребёнок.

Она вздыхает, губы поджаты, взгляд уходит в землю. Подчиняется.

Медленно, неохотно идёт к подъезду, словно приговорённая. На лице — смесь обиды и усталости, но спорить не решается.

А я шагаю следом, с ребёнком на руках, и внутри растёт твёрдая уверенность:

Теперь они от меня никуда не денутся.

Ни за что…

Мы поднимаемся на четвёртый этаж. Я несу на руках это чудо с хвостиками, как самую большую драгоценность. Вероника идёт впереди. Переступив порог квартиры, опускаю Надю на пол:

— Приехали, принцесса.

Она тут же принимается снимать обувь. Сосредоточенно, быстро, будто это её любимая игра. Аккуратно ставит кроссовки у стены. Я стою, смотрю на неё и ловлю себя на том, что улыбка сама рвётся на губы.

Скидываю свои ботинки, снимаю пальто.

— Пойдём, папа! — Надя хватает меня за ладонь и тащит вперёд.

На секунду замираю. Перекрещиваем с Вероникой взгляды. У неё глаза расширяются — в них растерянность и шок. Явно не ожидала, что дочь так быстро примет меня. А я транслирую триумф: «Вот видишь, Надя меня уже признала!»

Комната у Надюши — сказка в розовых тонах. Светлые стены с нежным принтом, полки с куклами, каждая в своём наряде, кровать застелена покрывалом с сердечками, а на ней плюшевая армия — кот, пёс, енот и ещё с десяток мелких зверей. Видно, что Вероника постаралась, построила для дочки целый мир. Может, даже для себя — будто отыгрывает то, чего недополучила в детстве.

— Это Мила, — Надя берёт куклу в блестящем платье. — А это Соня. А вот Ксюша.

— Очень милые дамы, — я серьёзно киваю, будто речь идёт о бизнес-партнёрах. — А этот красавец? — указываю на кота.

— Барсик! — гордо отвечает она. — А это Джек. А вот Енот… просто Енот.

— Тогда, может, назовём его енот Еня, Веня или Женя? Негоже парню без имени.

— Малышка от радости распахивает глаза, начинает прыгать на месте и хлопать в ладоши:

— Да! Да! Еня! Енот Еня!

Я смеюсь тихо, а сердце предательски сжимается. Какая же она родная.