Я чувствую, как в теле напрягается каждая мышца.
— Бери трубку, ставь на громкую связь. Только не спугни его.
Она кивком подчиняется. Голос у Вероники дрожит. Она настолько напугана, что не может взять себя в руки.
— Да. Слушаю.
— Вероника, Надя у меня, — говорит Астахов ровно, почти без эмоций. И от этого ещё страшнее. Будто он уже и не человек, а робот. Машина, не имеющая сердца.
— Если хочешь получить её обратно, скажи Прокудину, чтобы забрал заявление из полиции. Я верну ребёнка, как только получу гарантии, что расследование против меня прекращено.
Я слышу каждое слово и чувствую, как во мне всё закипает. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.
Вероника едва не роняет телефон, губы трясутся, лицо искажено болью. Она глубоко вдыхает, слёзы потоком льются из глаз и начинает кричать в трубку:
— Лёня, при чём здесь моя дочь?! Верни мне моего ребёнка!!!
Но Астахову абсолютно плевать на её чувства. У него есть цель, и для достижения он использует любые средства,
— А ты считаешь, у меня есть другие рычаги давления? — холодно отвечает. — Вообще-то, я из-за тебя вляпался во всё это дерьмо. Поэтому собери себя в кучу и действуй!
— Где Надя?! — от крика голос бывшей жены срывается.
— С ней всё в порядке. Играет с новой куклой. Но уверен, скоро начнёт проситься домой. Не заставляй её страдать, Ника. Позвони Прокудину.
Короткие гудки. Тишина. Он нажал на телефоне отбой, а будто взорвал пространство.
Рука Ники падает на колени, как отрубленная.
— Я всё слышал, — выдавливаю сквозь зубы. Челюсти сводит так, что едва могу говорить. — Паскуда! Да я размажу эту тварь! Удавлю своими руками!
Она смотрит на меня, глаза красные, бешеные, как у загнанного зверя, в них плещется безысходность.
— Назар, я тебя умоляю! Поехали в полицию, забери заявление! Это наша дочь. Я хочу, чтобы он вернул её сегодня! Сейчас! Назар, пожалуйста!
Сжимаю руль. Мне-то понятно, что одним заявлением дело не обойдётся. Шантажисты, увидев слабость и покорность жертвы, требует бОльшего.
— Ника, идти на поводу у шантажиста — заведомо проигрышный вариант. Сегодня он хочет заявление, завтра — десять миллионов и вертолёт.
Она взрывается.
Неожиданно и ярко.
— Прокудин!!! СУКА!!! Верни мне дочь! — колотит меня маленькими кулачками по плечу. Кричит во всё горло. Наверное, нас слышно на весь двор. — Пока тебя не было, мы жили нормально! Стоило тебе появиться — и всё рухнуло! Верни Надю!!! Заклинаю тебя!!! Или я… или мы…
Вероника растрепалась, волосы хлещут её по лицу, но она ничего не замечает.
Ей нужно только одно: чтобы я завёл машину, и мы поехали в полицию.
Она начинает стучать по приборной панели, хватается за руль, дёргает его со всей силы. Я пытаюсь удержать её руки, успокоить. Но она продолжает захлёбываться криками.
— Ника, хватит!!! — хватаю её за плечи, прижимаю к себе. — Остановись, детка…
У меня у самого внутри атомный взрыв. Наблюдать, как твоя женщина сходит с ума, — страшно.
Вдруг она замолкает. Как будто воздух кончился. Рот приоткрыт, дыхания нет. Глаза расширяются, зрачки чернеют. Лицо белеет, как снег.
— Ника?! — я в ужасе.
Господи, что это ТАКОЕ?! Ей плохо? Обморок? Сердечный приступ?
Она хватается за грудь, сжимает ладони у сердца, глаза блуждают — пустые, испуганные.
— Ника! Чёрт, дыши! — трясу её за плечи. — Дыши, твою мать!
Крики вырываются сами. Страх подступает к горлу.
Если она сейчас умрёт, я сдохну следом!
Сбоку появляется женщина с тойтерьером.
— Мужчина, я врач! — стучит в стекло.
Открываю дверь со стороны Вероники.
— Жене плохо! Вы можете помочь? — с надеждой смотрю в глаза незнакомки.
Она быстро наклоняется к Нике, расстёгивает пальто.
— Она плакала? Стресс? Похоже на паническую атаку.
Разматывает пакет, приготовленный для собаки. Расправляет, дунув него, а затем уверенно надевает на рот и нос Ники.
— Дышите. Медленно. На четыре счёта вдох. На четыре — выдох. Слушайте мой голос. Только мой голос и больше ничего. Один, два, три, четыре. Теперь выдох…
Вероника судорожно втягивает воздух. Грудь ходит мелко, потом ровнее. Цвет возвращается на щёки, они розовеют.
— Умница, молодец, — мягко говорит доктор. — Осторожно, выходите из машины.
Я уже стою рядом, помогаю Нике вылезти из салона. Она шатается, ноги подгибаются, будто сделаны из пластилина. Всё тело мягкое, словно внутри нет каркаса: кости растворились.
Держу за талию — чувствую, как она вся дрожит.
— Голова кружится? — спрашивает врач.
— Да… и всё плывёт… Мне кажется, я умираю, — шепчет бледными губами.
— Ничего, девонька, это не конец. Просто паническая атака. Первый раз?
— Да. Не было раньше… — она переводит взгляд на меня, бледная, уставшая. — Раньше со мной рядом мужа не было. А теперь есть…
Её слова врезаются прямо под рёбра. Ножом. Длинной рапирой. Протыкают меня насквозь.
Я молчу. Потому что не знаю, чем дышать — злостью, виной или страхом…
Я стою у машины, Вероника опирается на меня: её ноги подгибаются, идти не может.
Женщина-врач говорит спокойно, будто о ком-то третьем:
— Её нужно напоить горячим сладким чаем и уложить в постель. Согреть руки и ноги, восстановить кровообращение. Я оставлю дома собаку, возьму лекарства и поднимусь к вам. В каком доме и квартире вы живёте?
Называю адрес доброй самаритянке.
— О, так мы соседи! Я в этом же доме, только в первом подъезде живу, — улыбается она.
На секунду в груди теплеет: будто сам Бог послал рядом человека, способного помочь.
Вероника едва держится. Силы будто вытекли из неё вместе со слезами.
Под пальцами ледяная кожа, хрупкое тело, обмякшее, как после долгой болезни.
Я подхватываю её на руки. Жена лёгкая, будто ребёнок. Но смотреть на неё больно: лицо бледное, губы посинели.
Ветер свистит между домами, шуршит сухими листьями, будто шепчет: «Ты мудак, Прокудин, это всё из-за тебя…»
А я бережно несу свою ношу, глядя перед собой остекленевшими глазами и сжав зубы.
Ника замирает, уткнувшись носом в моё плечо, и от этого прикосновения внутри что-то хрустит.
Я сам весь в напряжении, но держусь. Сейчас нельзя показывать страх — если сорвусь я, сорвётся всё.
В подъезде пахнет бетонной пылью и краской, кто-то из соседей делает ремонт. Поднимаюсь к лифту, нажимаю локтем на кнопку. Вероника шевелится, пытаясь выскользнуть из рук.
— Сиди! — командую резко.
Она затихает, а у меня сердце бухает в висках.
Около квартиры ставлю её на ноги. Достаю ключи из кармана.
Естественно, я взял дубликат, когда меняли замки.
А почему нет? Я же собирался жить с ними…
В квартире тишина, зловещая, вязкая.
Скидываю ботинки, усаживаю Веронику на пуфик. Она покорно сидит, уставившись в пол. Молния на сапогах застряла, я аккуратно тяну её вниз — пальцы дрожат. Сапоги влажные, подкладка холодная.
— Потерпи, — шепчу, не узнавая собственного голоса.
Она не отвечает. Только плечи мелко дрожат. Снимаю пальто, под ним тонкий свитер, прилипший к телу. Руки ледяные.
Ника медленно поднимается, держась за стену. Пока я раздеваюсь, доходит до спальни, ложится на кровать поверх покрывала.
На тумбочке стоит фотография, где они с Надей смеются. У обоих волосы заплетены в две косички, и я замечаю, как они похожи. В груди начинает таять глыба льда, и я боюсь, что меня сейчас затопит нежностью…
Вероника тоже смотрит на снимок — и вдруг срывается. Плач тихий, детский, пронзительный.
Я стою в дверях и не знаю, куда деть руки.
Желание одно: уйти, скрыться, не видеть, как ей плохо, потому что самого наизнанку выворачивает…
Бегу на кухню, включаю чайник. Ищу по шкафам заварку. Нахожу коробку с пакетиками, на которой нарисована какая-то трава. Читаю: «Чай с мятой».
Ладно, сойдёт.
Бросаю в кружку пакетик, заливаю кипятком. Сахара нигде нет. Нахожу банку мёда в шкафу и щедро добавляю две ложки.
