Видел я многое. И кое-что врезалось мне в память. Нежность? Нет. Меня не возбуждала нежность. Потому что в память мне врезались совсем другие картинки. Приоткрытая дверь, разорванное платье и животное, которое грубо наслаждалось юной красавицей. Я помню ее глаза, затуманенные слезами, помню огромную руку, которая зажимала ей рот. Помню ее светлые волосы, которые тряслись в такт с жесткими толчками, помню изгиб ее белого тела, которое ломалось под натиском страсти. Шлепки. Звонкие, грубые.

А потом ее стон наслаждения, который застал меня уже в узком грязном коридоре. Клиент бросил деньги и ушел. А она лежала на кровати, тяжело дыша. Ее рука скользила между ее бедер.

«Ей понравилось!», — задохнулся я. И в этот момент я впервые почувствовал желание.

Цвет и узоры ковра угадывались под ногами лишь смутно, а я задыхался от жара внутри.

Я кончил. Я чувствовал, как извергаюсь в кружевной платок, который хранил ее запах. И от этого наслаждение было еще сильнее. Я застегнул штаны, убрал все следы моего пребывания здесь. Ее одежду я повесил на спинку кресла, а графин поставил на место.

Она спала. Это был тот самый мучительный сон, который наступает после долгой болезни. Я не осмелился коснуться ее снова. Поэтому просто вышел в коридор.

Я вспомнил, как мой папаша навел обо мне справки. И, боясь за то, что однажды все это всплывет в газетах, вычистил мою биографию. Для всех я рос с мамой в пригороде, в красивом домике. Ах, если бы оно так и было…

Уже потом, через месяц, я узнал, что мадам Рамбаль умерла. Умерли все, кто знал меня и мать. Ведь для отца репутация была важнее, чем правда.

'Как вы вышли из комнаты для чтения! Вас же заперли! — слышал я голоса гувернеров.

«Легко! — отвечал я, показывая в руках отмычку, сделанную из шпильки для волос. — Улицы меня многому научили!».

«Вы ведете себя как дикарь! Вам пора забыть то, чему вас научили улицы! Вы — герцог! Вы — наследник огромного состояния! Вы — член высшего общества, — твердили мне. — Ваш отец крайне недоволен вашим поведением!»

«Я тоже недоволен его поведением! Передайте ему, что именно благодаря ему я вырос на улице! И знаю, как отличить хорошее пойло от дрянного и больную шлюху от здоровой!».

«Вы должны вести себя, как благородный господин!», — спорили со мной гувернеры. А я со смехом смотрел на этих чистеньких папиных лизоблюдов с белыми перчатками, с поклонами, надушенных одеколонами в золотых очечках.

Благородный мальчик умер, когда впервые осознал, что вокруг него не роскошная комната и куча слуг, а крысы, сырость и холод. Для того, чтобы я жил, человек во мне должен был умереть. Я делал вид, что я человек, только для того, чтобы не расстраивать маму. Но мамы больше нет. И расстраивать некого!

— Я буду жестоким, я буду тираном, — прошептал я, пожирая взглядом ее лицо и тело. — Я не позволю никому коснуться тебя без моего разрешения. Я даже готов сжечь твое платье, если узнаю, что его касались мужские руки. Я буду задыхаться от ревности, когда кто-то целует тебе руку. И я буду готов сжечь твою перчатку в камине. Да, я куплю тебе новое платье, новые перчатки, новые украшения. Да, я ревнивое чудовище. Я знаю это. А знаешь почему? Потому что я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. Ты для меня — святыня. И я никому не позволю тебя осквернить. Перед всеми я буду любящим и заботливым. И только двери нашей с тобой спальни будут знать, какое я чудовище на самом деле… Я хочу, чтобы ты лежала на кровати, а твоя рука скользила между бедрами, чтобы на твоей белой коже остались следы моей страсти. А ты хотела еще и еще… Я буду ждать, когда ты поймешь, кончая на моем члене, что только чудовище способно защитить тебя от других чудовищ.

— Это что значит? — заорал незнакомый мужчина, размахивая газетой, как мечом. — Где ваш муж?

Соображала я туго. В голове все еще стоял звук раскрываемой двери. Обычно я с улыбкой отвечала: «Он уехал по делам, но скоро вернется. Если у вас есть что обсудить, я ему передам!».

Некоторые джентльмены наотрез отказывались разговаривать с женщиной, глядя на меня снисходительным взглядом: «Дорогая, а ты запомнишь хотя бы половину из того, что я тебе сказал?».

— Он уехал по делам, но скоро вернется. Если у вас есть что обсудить, я ему передам! — выдохнула я, видя, как дрожит смятая газета в пухлой руке гостя.

— Где мои деньги! — закричал незнакомец.

Я возмутилась. И даже встала с кресла. Как он смеет повышать на меня голос! Какой невоспитанный. Я уже собиралась отдать приказ дворецкому и слугам, чтобы этого наглеца выставили за дверь, но что-то меня остановило.

— Полагаю, в банке! — произнесла я. В моем голосе вежливый лед. — И прекратите кричать! Кто вам дал разрешение так со мной разговаривать?

— Разрешение? Да? — лихорадочно задыхаясь, пробухтел мужик, а потом затрясся. — Разрешение, значит! Я сегодня с утра хотел снять деньги, которые откладывал пять лет на приданное дочери! И что вы думаете? Денег нет! Мои деньги пропали!

— Думаю, что это какая-то ошибка, — произнесла я, стараясь успокоить разбушевавшегося клиента. — Вы попросите служащего проверить еще раз!

— У меня через неделю свадьба дочери! Все уже оговорено! — кричал незнакомец. — Я думал, что деньги в надежном месте! Банк — это ведь надежно, не так ли!

— Так, так, так, — попыталась я урезонить клиента, подняв руку в успокаивающем жесте.

— Не «такайте» мне! Где ваш супруг! — зыркнул глазами незнакомец, словно Мархарт спрятался в комнате.

— Его нет дома, — ответила я. — Поезжайте в банк. Я уверена, что там разберутся. Я ничего не могу сделать. Я не служащая банка.

— Куда уехал ваш муж? — спросил незнакомец, пытаясь отдышаться.

— Я не знаю. Он не поставил меня в известность, — произнесла я, видя, как мужчина пытается отдышаться и успокоиться.

— Вы понимаете, что у меня пропали все деньги из моей ячейки! Служащая при мне открыла ее, а там пусто! — произнес он.

— Не переживайте, у нас есть резервный фонд. Как раз на такой случай, — улыбнулась я. — Можете вернуться в банк, и если что, вам выплатят из резервного фонда. Вам нужно просто написать заявление.

Незнакомец успокоился. Вроде бы. Он все еще тяжело дышал, словно пытаясь осмыслить сказанное мною.

— Простите, мадам, — произнес он наконец совершенно другим голосом. — Просто я разнервничался. Свадьба на носу. Подготовка и все такое.

— Я вас понимаю, — постаралась улыбнуться я. Незнакомец вышел, а я села в кресло. Что ж, и такое бывает.

Не прошло и получаса, как в комнату без стука влетел старый дворецкий.

— Мадам, вам нужно взглянуть! — послышался его запыхавшийся голос. Он развернул газету, а я увидела на первой странице: «Банк Лавальд» ограблен!

Я дернулась, пробегая глазами строчки. Буквы в газете плясали, как мухи в стеклянной банке. И тут я поняла, что не буквы пляшут. Это дрожат мои руки.

Я выхватила глазами только: «ПРОПАЛО», «ОГРАБЛЕНО», «ЛАВАЛЬД» — всё остальное — шум из домыслов, сплетен и историй вкладчиков.

Но больше всего меня пугали толпы людей на фотографии. Они стояли под банком, пока охрана пыталась держать дверь.

Это страшное, застывшее мгновенье поразило меня куда больше домыслов журналистов и рассуждений о том, как опасно хранить деньги у чужих людей.

Объектив поймал на переднем плане рыдающую женщину, которую придерживает, видимо, супруг. Он с надеждой смотрит на банк, который еще вчера был оплотом надежности. В его глазах была слабая надежда.

Минута растягивалась на час, чай в кружке не остывал — будто время остановилось, а я осталась внутри него.

— Где господин Лавальд! — послышался крик в коридоре. — Господин Лавальд!!!

В комнату вбежал управляющий банком, мистер Эллифорд. Вид у него был такой, словно за ним гнались собаки. Рыжий, солидный пожилой дядька с отдышкой смотрел на меня осоловевшими глазами.