Мысль про то, что он взойдет на виселицу, вдруг стала такой явственной. Словно я увидела, как ветер треплет его грубую рубаху, а палач надевает на шею петлю.

Как народ затаил дыхание… Как он плачет, умоляет пощадить…

Душа дрогнула. Ей всегда и всех было жаль.

Когда я сняла первую серёжку, пальцы не дрожали. Они не хотели слушать душу, которая шептала: «Пожалей его». Тело знало: милосердие — это тоже яд. И оно больше не будет его пить. Но сердце не знало жалости к тому, кто однажды пытался его остановить. Оно забилось. Гулко, радостно, словно предвкушая момент чужой смерти.

Тело словно вдохнуло свежий морозный воздух. Мои глаза внимательно смотрели на Мархарта, словно его уже вешают, а я пытаюсь не пропустить ни секунды. И в каждую эту секунду я вкладываю всю боль, которую я испытывала по его вине.

Мурашки разбежались по телу, и я затаила дыхание.

— Подавись, — глухо сказала я, подавая серёжки.

Он протянул руку — и в этот миг, когда пальцы почти соприкоснулись, его другая рука выхватила из-за пояса нож. Острие блеснуло в свете камина.

— Свидетели мне тоже не нужны. Не хватало, чтобы ты еще страже настучала, что я был здесь, и меня нашли по горячим следам, — сглотнул он, выставив вперед острие. — Я приберег его для другой. Но пока что и для тебя сгодится.

Я только собрался уходить, как вдруг в кабинет влетел Флори.

— Господин! — задохнулся он. — Нашел!

— Мархарта? — спросил я, видя, как сияет управляющий.

— Нет! Лучше! Я нашел деньги! Вместе с… Впрочем, подельник оказал сопротивление и был убит. Короче, сейчас сюда ведут певичку! Лоли Сандерс. Она же Элизабет дю Вейн! — глаза Флори сияли.

Он крикнул кому-то в коридоре, а оттуда послышался женский голос, требующий отпустить ее немедленно!

Ее втолкнули в кабинет. Красавица в красивой шубке чуть не потеряла равновесие. Длинные серьги, которые путались в меховом воротнике, прозвенели.

— Добрый вечер, — произнёс я, не отрывая глаз от её лица. Но в моём голосе не было вежливости. Только лёд. Только та беззвучная ярость, что рвётся изо рта, когда ты видишь, как чужая рука касается того, что принадлежит тебе.

Её губы дрогнули. И в этот миг я понял: она не боится. Она торгуется. Тело — товар. Слёзы — упаковка. И если бы я был Мархартом, она бы уже лежала на этом ковре голая и стонала бы на всю комнату.

Но я не он.

Флори внес мешочек. Серый, невзрачный, небольшой, и положил на стол. Он развязал завязки, а мы заглянули в него. В нем была какая-то пыль и мелкие обрезки золота, которая напоминала мусор ювелира.

— Глядите! — произнес Флори, запустив руку. Он достал несколько пылинок, а они тут же превратились в целую горсть золота. Несколько монет сорвалось вниз и упало на пол. Еще несколько запрыгало по столу, скатываясь на ковер.

— Вы понимаете, — прошептала Лоли, падая на ковер. — Я ни в чем не виновата! Мархарт Лавальд похитил меня. Он угрожал мне… Мне было… Было очень страшно… Я не могла отказаться… Я боялась за свою жизнь…

И на ее красивом лице появились слезы.

— Прошу вас, — прошептала Лоли. — Отпустите меня…

— Унесите и пересчитайте, что осталось, — произнес я, а Флори кивнул.

— Будет сделано! — произнес он, бережно ссыпая в мешочек золото из руки, а потом наклоняясь, чтобы собрать парочку монет, которые закатились под кресло.

— Одну минутку, господин! — слышал я кряхтение под своими ногами. — Я сейчас ее достану!

Раскрасневшийся Флори появился из-за стола, сжимая в руках одну затерявшуюся монету и складывая ее в мешочек. Может, я был не прав, относительно Флори. В нем определенно есть что-то полезное. Не только его связи, которые он приобрел в высших кругах, но и его любовь к деньгам.

Флори отряхнулся и вышел, оставив Лоли на ковре.

— Господин герцог, — прошептала она томным и сладким голосом. — А хотите я вам спою? Я могу петь вам лично…

— А, — усмехнулся я. — Теперь это так называется?

— Вы понимаете, я не виновата… Мне было очень страшно… Но вы меня спасли, и я вам очень благодарна, — прошептала Лоли, расстёгивая шубку.

Она что? Пытается меня соблазнить?

Лоли медленно раздевалась, бросая мне кокетливые взгляды женщины, которая привыкла, что все мужчины мечтают ее заполучить.

Мои пальцы сжались в кулак. Не от отвращения. От воспоминания. Я видел, как она смеялась, обнажая плечо, когда Аветта стояла в углу, дрожа от унижения. И в тот миг во мне впервые проснулся дракон — не чтобы убить, а чтобы сжечь весь мир, где такая, как она, может смеяться, а такая, как Аветта, — молчать.

— Это мне не интересно, — произнес я спокойно и холодно.

Она запаниковала. Ее единственное оружие было обезврежено. Ее чары, которые обычно действуют на мужчин, почему-то не работали. Я видел, как трясутся ее руки, когда она прижимает шубку к груди.

— Тогда просто… отпустите меня… — прошептала она, и по её щеке скатилась слеза.

— Спой, — приказал я.

Она обрадовалась. Улыбка — как нож, которым она привыкла резать мужские сердца.

— Вот именно, — прошептал я, подходя к столу. — Спой.

Она набрала воздуха в грудь, и из ее горла вырвалась чистейшая хрустальная нота.

— А теперь представь, — сказал я, и Лоли замолкла, — что этот крик — твой. Что он звучит из твоей глотки, когда тебя ведут на площадь. Что весь город слышит, как ты молишь о пощаде. А я смотрю.

На ее глазах, только что засиявших от надежды, вдруг выступили слезы.

— Слезы? — усмехнулся я. — Ты думаешь, я верю в них? Ты лежала на его груди, когда Аветта корчилась на полу. Ты лизала его пальцы, пока она задыхалась от яда.

Я подошёл ближе. Не касаясь. Но она отшатнулась — как будто почувствовала, как в моей крови шевелится дракон.

— В этом мире есть такие долги, что их платят не золотом. А криком, — произнес я, глядя на ее то, как она задыхается от ужаса. — Ты не певица, Лоли. Ты — дверной звонок. Красиво звенит. Но внутри — пусто.

— Я не виновата! — выдохнула она, и её пальцы дрожали на мехе.

— О, ты виновата. Ты виновата в том, что посмела стать заменой. И за это ты будешь петь. Но не мне. А палачу. Это будет твой последний концерт! Ты будешь петь, пока веревка не перережет тебе голос. Я не прощаю тех, кто встал у нее на пути.

Я взял со стола газету и бросил в нее.

— Это билет на твой последний концерт!

Лоли с ужасом развернула ее и увидела статью.

— Какой ужас, — прошептала она, задыхаясь. Ее красиво накрашенные глаза распахнулись от ужаса. — За что они так со мной? За что⁈ Я же ничего плохого не сделала!

— Поверь мне, — усмехнулся я. — Столько народу, сколько придет на твою казнь, ты никогда не собирала!

Я подошел к двери.

— Уведите ее. Сдайте ее правосудию, — приказал я. — И да, передайте лично от меня, что я лично буду присутствовать на ее последнем концерте. С невестой.

Лоли выволокли на в коридор. Пронзительные крики наполнили дом, но потом я услышал, как кто-то зажал ей рот и крик оборвался в мычание.

— И да, отберите у нее все, чем она может навредить себе, — добавил я тише, а возня в коридоре стихла. Они боялись пропустить любой мой приказ. — Если она умрёт до моего прихода… Вы умрёте вместе с ней.

Я смотрела на нож, чувствуя, как все внутри сжимается, словно этот нож уже вонзился в мою грудь.

Перед глазами был бокал, который протянула мне рука мужа в качестве извинений. Я вспомнила, как сверкали огромными бриллиантами его роскошные запонки. Это было здесь. В этой же комнате. И теперь снова…

— И это после того, что я сделала для тебя? — произнесла я, видя, как Мархарт приближается.

— Это именно потому, что это сделала ты, а не я, — произнес Мархарт, глядя мне в глаза. — Я устал жить в твоей тени. Даже управляющий и тот предпочитал советоваться с тобой, а не со мной. Да, ты подняла с колен банк. Ты привела клиентов. Ты сделала его процветающим. Ты! Ты! А не я! Не я!