Её бёдра всё ещё дрожали.

Я аккуратно ослабил узлы, чтобы не порвать ее тонкую кожу, а потом бережно поднял её тело на руки. Она не сопротивлялась. Она была податливой, все еще вздрагивающей, задыхающейся…

Я вдохнул запах ее волос, запах ее кожи… Открыв дверь с ноги, я вынес ее в коридор, любуясь ее наготой.

Я хочу, чтобы она не смогла жить без меня. Чтобы когда я снял маску, она сказала мне «да». Простонала это слово, задыхаясь в агонии, как сейчас. И я куплю ей новое имя, новую жизнь… Она не обязана отвечать по долгам мужа. Это — не ее банк. Не ее вина. Не ее долг. И я жду, когда она это осознает…

Опустив ее на кровать, я накрыл ее одеялом. Мне не хотелось прятать тело от собственных глаз, но мне хотелось спрятать его от всего мира.

Одеяло накрыло ее плечи, а я направился к выходу из комнаты. Боялся, что если останусь рядом ещё на миг — разорву одеяло, рвану её к себе и ворвусь в неё без спроса.

Не как нежный любовник, а как чудовище, которое жаждет ее лона. Как зверь, который будет терзать ее тело всю ночь, пока не насытит свою похоть ее стонами.

Мое тело требовало.

Не просто члена в её лоне.

А всего: её дыхания, её слёз, моего имени, выдохнутого в оргазме. Её смирения. Её боли — чтобы я мог стереть её поцелуем. Её страха — чтобы я мог превратить его в зависимость.

Чтобы она забыла, как зовут её предателя-мужа.

Чтобы вспомнила только мой голос.

Уже в коридоре я погрузил руку в свои штаны, достал набухший член и закрыл глаза… Я вспоминал каждую деталь, каждый ее стон, каждое «нет» ее разума и каждое «да» ее тела.

Я сжал член в кулак — твёрдый, пульсирующий, как живое сердце.

Ах… Я почувствовал облегчение от мысли, что моя рука все еще мокрая от нее.

Каждый удар крови в нём — её имя.

Каждое движение моей руки — ее стон.

Аветта. Аветта. Аветта. А… а…а… ветта… В момент мучительной и сладкой разрядки я словно еще раз почувствовал ее вкус на своих губах.

Я кончил в тот самый платок, который касался ее тела. Кружево скользило по члену, когда я приходил в себя. Поднявшись в библиотеку, я снял маску. Я взял мешочек с деньгами, содрал с бандитов украшения, даже золотую цепочку. Вытряхнул их карманы.

«Посмотрим, как ты распорядишься этими деньгами, веточка. Помни, ты не обязана расплачиваться по долгам мужа! Это его должны повесить на главной площади. А эти деньги я оставляю тебе. Тебе. Не ему. Не для того, чтобы ты пыталась спасти его. И сегодня я отдам распоряжение найти его. Пусть ищут его. А я хочу видеть твои глаза, когда его вздернут, как вора. Как он того заслуживает!», — усмехнулся я, беря мешок и направляясь в ее спальню.

Она спала. Я поставил мешочек на стол.

Глядя на нее, я не смог преодолеть соблазна, чтобы подойти к ней. Я приподнял одеяло — чуть-чуть, сдвинул маску и поцеловал внутреннюю сторону её бедра.

Там, где пульс еще бился от моего прикосновения.

Там, где кожа помнила меня.

— Сладких снов тебе, моя веточка… Сладких, как ты сама, — прошептал я ее бедрам, ее коже и облизал губы, которые еще помнили ее вкус.

Я вышел во двор, в снег — холодный, безмолвный, чистый.

Каждая снежинка — упрёк.

Ты коснулся её в момент слабости. Ты воспользовался её болью.

Но разве не в этом суть любви?

Не в том, чтобы найти человека в прахе — и не дать ему рассыпаться?

Я глубоко вдохнул. Воздух жёг, но не так, как её запах — солёный от слёз, сладкий от желания, дрожащий от позора. Она стыдилась того, что её тело откликнулось.

А я?

Я обожал его за то, что оно откликнулось именно мне.

— Ты не герой, — прошептал я самому себе, глядя на луну, как на судью. — Ты хищник.

Но даже хищник может нести добычу бережно — если она слишком ценна, чтобы ронять.

Я верну тебя к жизни. Я заставлю забыть позор, мужа, твой проклятый банк…

Пусть это будет больно. Пусть это будет жестоко. Но ты будешь чувствовать.

Я хочу, чтобы ты сравнивала каждый взгляд с моим. Каждое прикосновение — с моими пальцами. Каждый поцелуй — с моим языком, который лизал тебя до истерики.

— Вы уже вернулись? — послышался голос Флори. Он бросился на меня, стоило мне только переступить порог поместья. — Документы на Эмилию Грин будут готовы завтра. Я все сделал.

Он был так противно услужлив, что захотелось отвесить ему оплеуху, чтобы увидеть его настоящего. Человека, а не подобострастного лизоблюда. Хотя, кто знает. Быть может, это — его настоящее лицо? Было бы прискорбно. Надо искать нового управляющего. А то этого я, чувствую, прибью ненароком.

— Флори. Есть дело. Давай, поднимай свои связи, — произнес я. — Пусть ищут Лавальда. Пусть его достанут из-под земли. И да. Передай Тарвину, чтобы не обижался. Я заплачу неустойку. А головорезов он найдет в любом квартале.

— Конечно, конечно, — закивал Флори. — Я немедленно займусь поисками Лавальда.

Она раздаёт последние монеты. Продаёт картины, шкатулки, даже серьги — всё, что может спасти чужую репутацию. Или спасти его. Мархарта. Того, кто отравил её, как крысу. Как будто не понимает… Или понимает — и всё равно любит.

Как моя мать.

Она тоже верила, что её любят. Что прощение — это сила. Что, если она будет терпеливой, доброй, молчаливой… Он вернётся. Вернётся к ней, а не к своим жёнам.

— Глупые женщины. Вы всегда прощаете тех, кто меньше всего этого заслуживает.

Но я не позволю тебе идти по её следам, Аветта. Я не дам тебе умереть, любя предателя. Даже если для этого придётся сломать тебя — я сломаю. Чтобы ты перестала видеть в нём мужа. Чтобы ты увидела в нём труп! — скрипнул зубами я.

Потому что ненависть можно победить. А любовь к предателю — нет.

…Если я не сотру её до основания.

— Я хочу, чтобы его повесили. Прямо на площади. Перед его банком, — произнёс я, представляя, как судья зачитывает приговор.

— Но… господин, виселица находится дальше… — заметил Флори.

— Я заплачу, чтобы ее передвинули так, чтобы последнее, чтобы он смотрел на свой банк, — усмехнулся я.

Флори откланялся, а я поморщился от раздражения. Он тут же юркнул на улицу.

Посмотрим, сколько ты еще сможешь играть в совесть, моя веточка… Веточка… Получилось довольно странно. Я хотел сказать «Аветточка», а получилось то, что получилось.

Я сидел в своем кабинете, пряча лицо в руках. Ее запах все еще был на моих пальцах. И я обожал его. Ее приоткрытые соблазнительные губы, бриллианты, которые будут сверкать на шее, роскошное платье… Я хочу слышать ее шаги по коридору, хочу идти рядом в бальной зале, сгорая от ревности и желания. И она будет чувствовать это…

Я буду видеть это по ее дыханию, по тому, как ее она смотрит… Мягкая, податливая только моим рукам.

— Господин, — послышался стук. Флори вошел в кабинет. Он был похож на сугроб. — Что удалось выяснить… Сразу после бала Лавальд направился в банк вместе с дамой. Дама ждала в карете. Его не было два часа. А потом он вернулся. И карета уехала. Его карету видели на границе королевства. Они остановились в деревеньке, чтобы напоить лошадей. А потом тайно пересекли границу королевства.

— В какую сторону они двинулись? — спросил я, постукивая пальцами по дорогому сукну стола.

— Они двинулись в сторону Вириса, — выдохнул Флори.

— У тебя есть там знакомые? — спросил я, глядя на Флори.

— Ну, если поискать, — уклончиво заметил Флори, задумавшись. — Да, есть… Я могу обратиться к ним от вашего имени?

Молодец. Научился спрашивать. Уже прогресс.

— Да. Пусть они разыщут его. И да, Флори, ты не хочешь мне сказать, откуда у тебя такие обширные связи в криминальном мире? — спросил я, глядя в глаза Флори.

Я проснулась в полдень. Когда часы гулко пробили, отражаясь эхом от стен пустого дома.

Я лежала в кровати, чувствуя, как зябкий стыд пробирает меня сотней иголочек. На мне не было одежды. Только одеяло, которое я успела нагреть своим теплом.