Я зарычал, вставая и направляясь к окну. Рывком я распахнул его, пытаясь вдохнуть холод, чтобы успокоить внутреннее пламя ярости.

— Веточка, глупая, — шептал я снежинкам, словно она меня может услышать. — Прекрати! Он не достоин тебя! Не надо пытаться прикрыть его!

Но она страдает. И я понимаю, какую боль причиняет ей эта ситуация.

Ладно. Я близок к тому, чтобы погасить этот долг. Пусть весь город подавится благодарностью.

— Господин! — послышался яростный стук в дверь. — Господин!

В кабинет влетел Флори. Он запыхался настолько, что пытался отдышаться на ходу.

— Я хотел бы отдать распоряжение, — сглотнул я. Да, пусть оплатит долг. Внесет всю сумму.

— Господин! Новости! — перебил меня Флори, бросаясь к столу. — След Мархарта был найден! Короче… Если быть очень кратким… Они с этой оперной певичкой покинули пределы страны. На одном постоялом дворе… Я забыл его название… Но не суть важно… Они решили переночевать. И отметить удачный побег, разумеется. Утром Мархарт проснулся, а… ни певички, ни денег! Представляете! Трактирщик рассказал, что Мархарт бегал и искал ее, как полоумный. А когда ему предложили заплатить за ночлег, он снял запонку и расплатился ею… Это все, что у него осталось. Дамочка, оказывается, ушлая была! Трактирщика и его семью тряхнули, как следует. И короче, что выяснилось!

Флори потер руки и присел в кресло.

— Эта красотка что-то подмешала ему в бокал. Это видел младший сын трактирщика. Он любит подсматривать за парочками. Ну, любопытно мальцу, что уж тут. Потом они целовались, и Мархарт отключился. И тут эта дамочка спустилась по лестнице и вышла. В руках у нее был какой-то небольшой мешочек. На улице ее ждал мужчина. Они улыбались друг другу. И жена трактирщика видела, как он ее поцеловал. Она выглянула в окно, видя эту парочку, которая села в карету Мархарта и уехали. Также стало известно, что за каретой двигался некий мужчина. Весь путь. Полагаю, что певичка и ее сообщник решили облапошить доверчивого Лавальда!

Я поднял брови, глядя на захлебывающегося восторгом Флори.

— Жена трактирщика поднялась наверх и стала будить Мархарта, но тот едва ворочал языком и в грубой форме требовал отстать от него… Короче, он прохрапел до полудня. А утром узнал новости. Он бегал по трактиру, орал, что его ограбили, винил во всем трактирщика и его жену. Бросался на постояльцев. Он кричал, что его невесту и его деньги украли! Словом, вел себя безобразно.

— Какая прелесть! Их в постели было трое. Он, она и обман, — усмехнулся я. — Какая ирония! Острая, что даже королевская вилка ей завидует.

— Когда ему рассказали обо всем, он не поверил. Только у меня теперь вопрос. Если Мархарт вывез целый банк, то где деньги? В том мешочке, по уверению очевидцев, не поместилось бы больше двух горстей золотых… Получается, что золото было в карете?

— А это мы сейчас и выясним, — спокойно произнес я, откидываясь на спинку кресла. — Эй, сообщите господину дознавателю, чтобы он приехал ко мне незамедлительно!

Слуги, что ждали у двери, тут же заглянули: «Будет сделано!».

— Подождем, Флори, — усмехнулся я. — Сейчас сюда приедет тот, кому король поручил расследование. И отчитается.

— Да, но он должен напрямую отчитываться королю, — заметил Флори. — Если вы про королевского дознавателя. — Он мне немного должен. Поэтому новости я узнаю раньше короля. Где сейчас Мархарт?

— А вот это как раз и неизвестно. Он купил у трактирщика лошадь и… видимо, бросился в погоню… Короче, его потеряли из виду! Вот такие новости, господин!

— Будем считать, что он сдох. Правда, он еще не в курсе. Найдите его, и я поставлю его в известность! — усмехнулся я.

Я посмотрел на часы.

Все дёрнулись. Я — больше всех. В груди вспыхнула паника, но я сжала губы и выдохнула:

— Мадам Лавальд? — раздался голос в коридоре. Шаги. Тяжёлые, неуверенные. Не бандиты. Не стража. Простые люди.

— Я здесь, — произнесла я мёртвым голосом, но внутри уже шевельнулась искра — не надежды, нет. Ответственности.

Дверь открылась. Вошла семья. Старик в истёртом пиджаке, старушка — с платком, сползающим с седых прядей, и мальчик лет семи — с большими глазами, полными не детского любопытства, а взрослого страха. Их руки были красными от холода, а обувь — прошита нитками. Но платья — чистые. Они старались. Не как просители. Как те, кто ещё верит, что честность — не глупость.

— Простите, что так… эм… бесцеремонно, — прокашлялся дедушка, сжимая в трясущихся пальцах бумажку. — Вы уже помогли нашей соседке… И мы тоже решили… Понимаете, я собирал на дом. Работал. Откладывал. Всю жизнь. Счёт был в вашем банке. Вот… расписка.

Я взяла бумагу. Три тысячи золотых. С процентами — четыре.

— Мы хотели купить ферму… Маленькую. Чтобы у внука был угол… — его голос дрогнул. Он прижал платок к губам, и я увидела, как под ним — следы крови. Туберкулёз? Голод? Или просто надежда, выжженная изнутри? — Наш сын и невестка умерли в прошлом году… Мы живём в ночлежке. Решили… пока на дом не накопим.

— Четыре тысячи? — спросила я, уже зная ответ.

Руки сами потянулись к мешочку. Я отсчитала монеты — медленно, с достоинством. Не как милостыню. Как возврат долга, который я не брала, но который теперь несу.

— Благослови вас боги! — дедушка упал на колени, но я подхватила его, прежде чем он коснулся пола.

— Не надо, — прошептала я. — Просто… живите.

Мальчик смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего давно не видела: восхищение. Не жалость. Не презрение. А доверие.

Они ушли, оставив в комнате запах льняного мыла и дешёвого одеколона — запах честной бедности.

В комнате вдруг стало тихо.

— У вас есть ещё вопросы? — спросила я, пряча расписку обратно в мешочек. Мои пальцы уже не дрожали. Внутри всё горело — не от страха, а от ярости. Ярости к Мархарту, к миру, к себе — за то, что я всё ещё выбираю быть хорошей, даже когда это убивает.

— Да, — кивнул Касиль. — Есть. Но уже к вашему мужу.

— Вот ему их и зададите, — вздохнула я, и в этом вздохе не было покорности. Только усталая решимость.

— Мадам, надеюсь, вы понимаете, что не сможете расплатиться со всеми долгами? — спросил Касиль, глядя на меня внимательно. — Пропали колоссальные суммы. И вашего поместья и того, что в нем, не хватит, чтобы вы смогли рассчитаться с долгами мужа.

— Я постараюсь помочь всем, кому смогу, — сглотнула я. Я понимала, что денег не хватит. Но в то же время понимала, что не могу просто так взять и бежать. Бежать от тех, кому смотрела в глаза, кого уверяла в надежности и безопасности банка, ради кого организовала резервный фонд.

— Я не могу понять ваших мотивов. Простите, но не могу, — заметил Касиль. — К чему вам все это? Вы так хотите спасти мужа от виселицы? Или пытаетесь казаться хорошей?

— Ни то и ни другое. Мой муж сбежал с деньгами. Он поставил под угрозу сотни судеб, если не тысячи. Я помогала ему вести дела. Этот банк был моим ребенком. Моим любимым детищем. Я смотрела людям в глаза и обещала, что все будет хорошо. Не он. У него не хватило смелости. Я. Потому что я верила в то, что все будет хорошо. Ну конечно, кто бы мог подумать, что банк, в котором столько магии, что ни один вор не пройдет больше пяти шагов, будет ограблен собственным владельцем? Никто.

— Опять не понимаю. Впрочем, ладно. Разберемся. Хорошего вечера, мадам!

Они встали. Поклонились. Не как чиновники перед разорённой леди — как люди перед совестью, которая не сдалась. Мне очень хотелось в это верить.

Да, с поместьем я пролетела. Но в доме есть что продать!

Когда дверь закрылась, я не заплакала.

Только сейчас я поняла, что вчера ночью, на столе, во мне что-то сломалось. Словно что-то во мне изменилось. И я не знала, как это связано.

Я бросилась к столу мужа, сорвала справочник с полки и раскрыла его на странице, где значились редкие издания. Руки уже не дрожали — они действовали.