Просто так получилось. И никто в этом не виноват, кроме Мархарта. Его вина — однозначна.

И тут я услышала странный шум, словно в пустом доме раздались шаги. Они были осторожные, словно шаги вора, который крался, боясь разбудить спящих хозяев.

Я бросила взгляд на мешочек, а моя рука сама скользнула к нему, стаскивая его со стола.

Шаги приближались.

Я беззвучно встала, прижав мешочек к груди, быстро бегая глазами по комнате, куда бы его спрятать.

Но я успела только сунуть его себе под юбку.

Дверь открылась.

На пороге стоял Мархарт.

— Ты? — вырвалось у меня, и голос сорвался, как тогда, когда я пыталась кричать сквозь спазм в горле.

Я почувствовала, как желудок сворачивается в узел — не от страха. От отвращения. От того самого вкуса во рту: горький, медный, с примесью лжи.

Мархарт стоял передо мной — не муж, не предатель, даже не человек. Он был тенью той ночи, когда я умирала на полу, а он целовал чужие губы над моим телом.

Треск дров в камине вдруг оборвался — будто дом тоже замер, увидев гостя, которого не ждали.

Мархарт впился взглядом в мое лицо, сделал шаг назад и побледнел. «Ты… Ты… не можешь быть здесь…» — и его голос задрожал не от радости, а от паники.

Я сама все еще не могла отойти от шока. Он здесь? Как он здесь очутился? Он же должен быть с любовницей?

Вид у Мархарта был ужасный. На нем был какой-то драный нищенский плащ с прорехами в капюшоне, одежда его была в беспорядке, а от него за версту разило конским потом и запахом немытого тела.

Он смотрел на меня, как на призрака, которого не ожидал увидеть в пустом доме. Еще бы! Мархарт был уверен, что убил меня, и дом пуст. Поэтому его глаза все еще выглядели как две круглые монеты, как у лошади перед обрывом.

— Ты жива!

Мархар шагнул ко мне, руки дрожали. Его пальцы потянулись обнять — как будто я была той самой Аветтой, что пять лет терпела его унизительные замечания и улыбалась гостям с разбитым сердцем.

— Убери руки! От тебя воняет! — дернулась я.

Но дело было не в запахе. Дело было в том, что насквозь провонял ложью. Потной, нервной ложью, обманом, лицемерием, страхом. И этот смрад, идущий от его тела казался тошнотворным.

— Ты… Ты выжила! — послышался его голос. — Я так рад… Я рад… О, Аветта… Я… Прошу тебя, не отталкивай меня…

Я отступила. Не с гневом. С отвращением. Вдруг я осознала. Возврождение начинается с тела. Не с души.

С тела.

Как после болезни.

С первым вздохом.

С первой съеденной ложкой бульона.

И со смертью борется не душа. Она ничего не может сделать. Со смертью борется тело. Кровоток, гормоны, нервные цепочки, пульс, дыхание.

И сейчас я почувствовала, что сейчас я — не душа. Сейчас я — просто тело. И поэтому ощущения стали ярче. Душа еще не пришла в себя. Но тело решило. Оно хочет жить.

— Ты рад, что я жива? — спросила я тихо. — Или тебе просто жаль, что деньги сбежали раньше, чем ты успел их потратить?

От этих слов Мархарт дрогнул, словно я попала в точку.

Он опустился на колени. Я видела это по тому, как его глаза метались: не на моё лицо, нет. На стол. На стены, где на обоях зияли прямоугольники бывших картин. Он всё ещё искал, где бы что взять.

— Аветта… прошу… — его голос дрожал. — Она меня околдовала! Она… это не я! Ты же знаешь, каким я был! Я не мог… я не стал бы…

— Ты стал, — перебила я, а тело вспомнило жар. Вспомнило судороги. — Ты не просто стал — ты радовался моей смерти! Лапал ее над моим телом, когда я корчилась в муках, рассуждал о том, что я — ничтожество, которое недостойно жить. Я освободила место для «лучшей женщины», так почему ты не с ней?

— Этого не было! — сглотнул Мархарт, падая на колени. — Тебе просто показалось… Знаешь, яд, он иногда дает помутнение… К тому же я… я не знал, что вино отравлено!

Внезапно его лицо скривилось, словно он сейчас заплачет.

Может, душа и пожалела бы его. Она у меня жалостливая, добрая, сострадательная. Но тело нет. Тело не прощало. Оно выражало свой протест подступающей тошнотой, словно даже воздух рядом с ним был отравлен.

— Прости меня, — простонал он, цепляясь за мое платье руками. — Прости… Она меня околдовала… Эта какая-то магия… Внушение… Я был не в себе… Понимаю, звучит странно, но я действительно был не в себе… Аветта, прошу тебя! Не отталкивай меня!

Я почувствовала, как по телу пробежала волна брезгливости. Он, после всего того, что случилось, пытается обратно влезть в мою жизнь, снова стать частью ее. И от этой мысли меня затошнило сильнее.

— Ты обчистил банк, — вырвалось у меня, и в этом слове не было боли. Только горечь — та самая, что поднималась из желудка, когда я корчилась на полу. — Я пять лет строила тебя. А ты? Ты стал тем, кого я боялась: пустотой в дорогом костюме.

Тело застонало, вспоминая неудобное кресло, напряжение в спине, слипающиеся глаза. Эти чувства словно снова ожили в моем теле. Я даже почувствовала, как у меня снова стало тянуть шею.

— Мархартом, который целыми днями рыдает возле портретов о том, что он не смог, не достоин продолжить семейное дело. Мархартом, который проклинал своего гулящего отца, бросившего все дела на мать, которая в этом слабо разбиралась, а сам стал таким же!

От гнева все внутри звенело. От ярости у меня тряслись руки. Я хотела сжать кулаки, броситься на него, ударить. Изо всех сил! Выместить ту боль, что я почувствовала. Выместить то разочарование, которое едва не довело меня до могилы, если бы не чудовище в маске.

При мысли о нем, тело откликнулось жаром внизу живота. Оно привязалось к нему раньше, чем душа. Тело не умеет любить. Любить умеет душа. А тело может только хотеть. И оно хотело его. Снова и снова.

— У неё оказался сообщник! — выдохнул Мархарт. — Она… она украла всё! Даже мешок с деньгами! Я остался ни с чем! Я…

Мархарт не вернулся, чтобы попросить прощения, не потому что любит меня, не потому что в нем взыграла совесть. Он вернулся — потому что больше некуда было идти.

Он поднял на меня глаза — в них мелькнула привычная просьба. Старая, избитая: спаси меня.

На миг — всего на миг — в груди дрогнуло что-то старое. То, что ещё помнило, как он плакал, прижавшись лицом к моему платью, когда кредиторы стучали в дверь. Но тут же — спазм. Желудок свернулся. Нет. Не сейчас. Не после яда.

— Ты думал, что я мертва, — сказала я, глядя прямо в эту жалость. — И уехал. А теперь вернулся, потому что понял: без меня ты — никто. Даже твоя драгоценная певичка тебя бросила и ограбила.

И впервые за пять лет я не почувствовала жалости. Ни капли. Только физическое отвращение.

В душе был холод.

Тот самый холод, когда понимаешь: любовь была иллюзией. Ты любила не человека — ты любила надежду, что он однажды станет тем, кем должен быть.

А он так и остался тенью.

Тенью, которая теперь стоит на коленях и просит убежища у того, кого сам же пытался похоронить.

— Да, но мы можем всё начать сначала! В доме еще есть что продать! — произнес Мархарт, осматривая комнату.

Желудок свело. От уверенности в его голосе. От внезапно вспыхнувшей надежды, которая появилась, как только он увидел меня живой. Я жива, а значит, обязательно что-нибудь придумают! Пять лет так оно и было. Но не сейчас.

— Ты понимаешь, что ты наделал? — спросила я. — Я не всесильная. И даже у меня есть предел!

В голосе лед. Металл. Лезвие.

Я даже во рту ощущала этот привкус металла.

— Да, но ты смогла найти выход… Помнишь, как я с дуру вложился в предприятие Рейбина? Тот, который снял старые цеха и рассказывал о том, что будет делать магические светильники, а сам сбежал со всеми деньгами? Сумела вовремя подсуетиться, и мы даже вышли в прибыль! Никто ничего не заметил… Это же наш банк. Наше семейное дело. Помнишь, что моя матушка говорила, умирая? Аветта… Мы можем всё исправить. Давай начнём заново. Ты же умнее всех. Ты найдёшь выход…