— Аа-а-а, — открыла я рот, жадно ловя его пальцы. Я чувствовала, как его рука доводит меня до оргазма так быстро, что я не успеваю глотать воздух.

Я чувствовала, как каждая клетка тела шепчет «да», пока разум дико цеплялся за «нет». И тут — волна. Такая сладкая, что я застонала, прежде чем поняла — это оргазм. Быстрый. Жестокий. Как удар кинжала в сердце.

Звук — не стон, нет. Звук — как ткань, рвущаяся под пальцами. Как моя плоть, разрываемая между стыдом и желанием. Как капли моей влаги, падающие на мрамор, смачивающие его пальцы.

Опустив глаза, я видела, как надулись его штаны. И эта мысль мурашками пробежала по моему телу. Мне казалось, что я медленно выдыхаю, не в силах скрыть свой взгляд.

— А! — дернулась я. — А-а-а-а…

Колени задрожали, а я вцепилась в него, задыхаясь и чувствуя, как тело корчится в сладкой судороге. Я кусала себе губы, стонала, мычала, как вдруг тело сжалось, а я замерла с раскрытым ртом, из которого вырывался немой крик пика наслаждения.

Его движения стали мягче. Но каждое из них отдавалось пульсирующим отголоском угасающей сладости. Я тяжело задышала, глядя на не белую маску.

— Вот и поговорили, — заметил он. — Сладких снов.

Он вышел из кабинета, а я бросилась к тому месту, где лежали осколки. Осторожно, словно боясь разлить хоть немного, я стала осколком стеклышка собирать яд. Там достаточно шести-семи капель…

Я переливала из осколка в осколок, пока не увидела нужную дозу.

Надо куда-то его слить. Или оставить на стеклышке и прикрыть бумажкой. Я не знаю, как повернется судьба. Честно. Не знаю. И сомневаюсь, что смогу раздобыть такой сильный яд.

— Видимо, мы не договорились, — послышался голос, а стеклышко с каплями вылетело у меня из рук.

— Ты сама напросилась, — послышался голос. — Хочешь умереть? Тогда давай я буду твоей смертью!

Он содрал плащ, бросив его на пол, уверенным движением расстегнул камзол и швырнул себе под ноги. Следом полетела дорогая рубаха. Я смотрела на его мощный торс, на огромные плечи, на тугие мускулы рук.

Он резко рванул ремень со штанов, сжав его в руке.

— Прошу вас, — прошептала я, жадно глядя на то, как он свободной рукой расстёгивает штаны. Что-то внутри сжалось, да так сладко и приятно, что я забыла обо всём на свете.

— И о чём же ты просишь? — послышался задыхающийся голос. Я попыталась отстраниться, но наткнулась на стол мужа, заваленный бумагами.

Его пальцы скользнули к груди, сжали сосок — не грубо, но с такой обладающей нежностью, что я застонала, закрыв глаза.

Его взгляд впился в меня — не как в женщину, а как в преступницу, которую он только что поймал с доказательством в руках. В его глазах не было гнева. Была ярость, замаскированная под контроль. И это пугало больше крика.

— Ты молчишь? — прошептал он.

Его пальцы легли на моё горло, сначала сжали, а потом чуть ослабли, давая глоток воздуха.

— Ты хочешь просить… но стыдишься даже назвать то, чего хочешь?

Я не нашла, что сказать. Я смотрела на его член. «Я… я не смогу… Он… слишком… большой… для меня…» — пронеслась в голове мысль.

«О да!» — прошептал во мне сладкий незнакомый голос, заставив меня покраснеть.

Он прижал меня к краю стола, резко усадил на него, сжал горло и вошёл, заставляя смотреть в глаза.

На мгновенье его глаза затуманились, а из его груди вырвался стон. Резкий толчок вогнал член в меня до конца, а я простонала и задрожала всем телом.

Я задохнулась. Не от боли. От глубины. — Ждёшь от меня нежности? — прорычал он. Ещё один резкий толчок заставил моё тело вздрогнуть. — А её не будет… Кончилась нежность…

Я чувствовала, как мое тело отвечает, вздрагивает. Боже мой… Как же глубоко…

Это не должно быть приятно. Это — предательство. Предательство себя, моей прежней жизни, моей совести.

А я уже жажду.

Я чувствую, как мой живот сжимается, как внутри всё сжигает сладкий огонь, как колени дрожат — не от страха, нет. От ожидания. От стыда за это ожидание.

— Я накажу тебя так, что ты будешь молить меня снова, — прошептал он, удерживая на своем члене.

Мои бёдра предали меня. Самостоятельно. Безнравственно. Подались вперёд, будто зная: только он может утолить эту жажду, которую я годами прятала под корсетом приличия.

Колени задрожали. И я возненавидела себя за то, что молча прошу: «Ещё».

— Вот так, — прохрипел он, наклоняясь так близко, что маска почти коснулась моих ресниц. — Ты думала, что хочешь умереть?

Он резко отвёл бёдра — и грубо вошёл снова.

Я захлебнулась не то стоном, не то криком.

Глубже. Жёстче.

Я выгнулась, цепляясь пальцами за край стола, чувствуя, как бумаги, чернильницы и судьбы чужих людей падают на пол, забытые, как и я сама.

Третий толчок. Резко, без предупреждения, заполняя меня до боли, до сладкой истомы, до того самого места, где живёт страх… и желание.

— Ты хочешь жить, — прошептал он, впиваясь взглядом в мои зрачки. — Только не знаешь, как.

Ещё один толчок.

Ещё один стон, вырвавшийся из моей груди вопреки воле.

Ещё одна волна жара, поднимающаяся из живота к горлу.

— Ты хочешь, чтобы тебя взяли. Чтобы тебя сломали. Чтобы кто-то сказал: «Нет. Ты не уйдёшь. Ты останешься — и будешь моей, даже если будешь ненавидеть меня за это».

А я…

Я уже не сопротивлялась.

Я уже дышала в такт ему.

Мои бёдра сами подавались навстречу, принимая его глубже, глубже, глубже — будто пытаясь проглотить всю его ярость, всю его одержимость, весь его страх потерять меня.

— Ах… — вырвалось у меня предательское, и я тут же закусила губу, но было поздно. Он уже слышал. Он уже знал, что мне это нравилось.

— Вот так, — прохрипел он, прижимая меня ещё сильнее. — Ты не просишь. Ты молишь. Твоё тело уже на коленях передо мной. А ты всё ещё думаешь, что можешь умереть?

Он ускорился.

Ритм стал диким, почти безумным — как бегство, как падение, как последний шанс.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как тело напрягается, как внизу живота нарастает тот самый узел, который уже разрывал меня на части вчера ночью.

Мои пальцы впились в его предплечья, но не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержаться. Потому что если я упаду, я утону в этом ощущении — в этом живом, пульсирующем, грешном ощущении жизни.

— Я не хочу… — прошептала я, но голос предал меня. Он дрожал. Он лгал.

— Врешь, — ответил он, и его лицо склонилось к моему. Маска почти касалась моих губ. — Ты очень хочешь.

В его взгляде не было пощады. Но была одержимость. Та самая, что живёт не в разуме, а в крови. Та, что знает: если не сожрать — сгоришь сам.

— Ты хотела наказать себя ядом? — послышался хриплый голос. — Только я имею право наказывать тебя… Запомни это…

Меня резко развернули, уложив грудью на стол. Я почувствовала удар ремня, который обжег мою ягодицу, и в этот момент темп стал ускоряться. Я всхлипнула… Я никогда не испытывала ничего подобного. Еще удар… Я снова всхлипнула… Еще…

Я почувствовала, словно мне стало легче. Словно я хотела наказания. Словно искала его. И теперь каждый его удар ремня — это мое наказание. И я мысленно просила еще…

Каждый удар ремня обжигал, как раскаленное железо, но боль мгновенно тонула в сладкой пульсации, которая поднималась из глубины моего лона. Я ненавидела себя за то, что тело отвечает — не как жертва, а как шлюха, которая ждала этого всю жизнь.

Его рука тянула меня за волосы, заставляя запрокидывать голову.

Я тяжело дышала, глотала воздух, кричала до хрипоты. Тело предало меня раньше, чем мысли.

Я чувствовала, как он наказывает меня. И я понимала… Моя душа хочет наказания. Я ждала его. И вот оно. Наказание за то, что я натворила. За растоптанные мечты, за разрушенные надежды… За все…

И в этот момент я чувствовала, словно отпускаю душевную боль. Ту самую, которую носила в себе уже несколько дней. Она вырывалась с громкими болезненными криками, освобождая мою душу.