Я пробежал статью глазами и кивнул. Мой взгляд невольно замер на ее фотографии в костюме горничной. Точно такое же платье было у моей матери. Наверное, униформа горничных не менялась уже лет сто. И я видел их каждый день, но когда она была одета в это платье, мне хотелось обнять ее и прижать к себе. Защитить, спрятать, уберечь.

— Что говорят люди? — напряженно спросил я.

— В основном сочувствуют женщины. Их большинство. Они очень остро восприняли ситуацию с любовницей и предательством. Старики тоже отнеслись к статье положительно. Для них память — самое важное. И ход с маминым кольцом оказался очень мощным. Мужчины зацепились за деньги. Их очень кольнула ситуация «вынуждена продавать последнее». Так что пока ждем. Знаете ли, публика — это как один большой желудок. Им нужно время, чтобы переварить! — произнес редактор. — Но мы постарались на славу. Кстати, она все время спрашивала, кто нас послал.

— И вы сказали? — напрягся я.

— Нет, что вы! У нас был уговор! Ни слова про вас! — вздохнул редактор.

Я протянул ему чек.

— Благодарю, — сглотнул Красберг, а его брови приподнялись, глядя на сумму. — От всего сердца… Это… Это более чем щедро!

— И вот еще материалы для статьи. Про бегство Мархарта, — протянул я бумагу, написанную Флори. — Ваша задача весь гнев направить на него, — произнес я. — Пусть он будет таким мерзким, что захочется задушить его голыми руками. Сделайте его последней тварью. Хотя тут даже выдумывать ничего не надо. И да, его певичку туда же. Пусть народ мечтает об его смерти! Я хочу, чтобы они готовы были разорвать его на части, как только увидят.

— О, это мы можем! — кивнул редактор, пробегая глазами строчки. — Все будет в лучшем виде!

Я смотрел на него. Молча.

Красберг сглотнул, понимая, что от этой статьи зависит его жизнь. Дрожащей рукой он сунул бумаги в кожаный портфель. Поклонился, как прислуга перед хозяином.

И вышел, рассыпаясь в заверениях, что после утреннего выпуска Мархарта возненавидят даже столичные собаки.

Дверь за ним мягко закрылась.

А я остался один — с её фотографией, с яростью в груди… и с улыбкой на губах.

Я провёл пальцем по её щеке на фотографии — там, где магия запечатлела слезу.

Хотел бы я чувствовать эту влагу на языке… Хотел бы я слизать её языком, пока она стонет подо мной, забыв, как ее зовут.

Спрятав лицо в руках, я вспомнил ее стон, свой неутолимый голод, свою ярость, свою грубость и ее оргазм.

— Веточка, — прошептал я, погладив сукно стола рукой. — Ты же никогда так не кончала с мужем. Ты же никогда ни для кого так не текла, как для меня. Потерпи немного. Сейчас я решу, что будет тебе приятней, увидеть, как твой трусливый муж мочится на виселице, дрожит и икает от страха или визжит, сорванный разъярённой толпой, мечтающей о его смерти.

За окном был уже вечер. Я разожгла камин и пила чай — не для согрева, а чтобы почувствовать: я ещё здесь.

В груди, там, где пять лет сидел камень тревоги, вдруг стало пусто. Не мёртво — пусто. И от этой пустоты дышалось легко, почти болезненно.

Невидимые цепи, которыми Мархарт сковывал мою совесть, разорвались не с треском — с тихим щелчком, как нитка на старом корсете. И я поняла: банк Лавальд умер. И, возможно, это — первое честное слово, сказанное в этом доме за пять лет.

Банк Лавальд никогда не возродится. Люди больше не доверят свои деньги этому банку. Его репутация испорчена окончательно и бесповоротно.

Я даже не могу продать его кому-то. Банк-то по документам принадлежит не мне! Он никогда не принадлежал мне. Банк Лавальд — собственность мужа. И даже если я отдам все вырученные с продажи картин, гобеленов и прочих ценностей, то это не поможет. Я останусь совсем без денег, без будущего, без возможности начать новую жизнь.

Зато совесть и муж будут очень довольны. Пока он не слезает с любовницы, добрая жена гасит всеми силами его долги.

«Его долги!»

От этой мысли меня затрясло. Я стиснула зубы.

Я нервно усмехнулась.

Я больше не плакала по банку. Не из-за смирения — я попросту перестала видеть в нём часть себя. Пять лет я вкладывала в него не деньги, не стратегии, не рекламу — я вложила в него своё дыхание, свой сон, свою совесть… А он оказался не храмом честности, а могилой, которую Мархарт вырыл прямо под моими ногами.

Теперь, когда всё рухнуло, я не чувствовала пустоты. Я чувствовала… лёгкость. Как будто сняла с плеч чужой гроб и впервые за пять лет вдохнула полной грудью.

— Амелия… Нет, слишком распространенное имя, — думала я о будущем. — Илана… Алисия… Не хочу быть Алисией. Я знала одну Алисию — пренеприятная личность. Мне нужно имя, что не вспыхнет в газетах. Имя, которое не привяжет меня к Мархарту. Имя, которое не заставит меня краснеть. Мне нужно имя, за которое мне не придётся извиняться перед зеркалом… имя, которое будет знать только он.

Да. Я так решила. Только он будет знать, где я. Остальные — нет. Этого достаточно.

Эти мысли напоминали глоток свежего воздуха в удушающей духоте безысходности.

Мои мысли возвращались к незнакомцу. К его рукам, к его губам.

Я никогда так не кричала, никогда не чувствовала ничего даже отдаленно похожего на то, что почувствовала вчера ночью.

Кто он?

Может, я его знаю?

В голову лезли странные мысли. Дров в поленнице стало больше. Хотя вчера их было совсем чуть-чуть. Ко мне вернулась моя любимая серёжка, которую он выкупил из ломбарда. Он не позволил мне в минуту слабости и отчаяния выпить яд. За что я ему благодарна.

Он не похож на того, кто преследовал меня в том мире.

Я вспомнила оскорбительные надписи в подъезде о том, что я шлюха, испорченную дверь, залепленные жвачкой глазок и замок.

Вспомнила постоянные сообщения с угрозой, что он сведет счеты с жизнью, если я не возьму трубку. Я помню, как в самом начале звонила его мать, крича на меня истеричным голосом, что если с ее сыном что-то случится, то виновата буду я! И чтобы я немедленно вернулась к нему, ведь он у нее один-единственный.

Она явно считала меня машинкой в песочнице, которую можно отнять у другого ребенка, лишь бы ее сыночка-корзиночка не плакал.

Отношения длились два месяца, а ужас растянулся почти на год.

Я даже смирилась с тем, что во время отношений он сфотографировал меня спящей в одних трусиках и потом рассылал это всем моим знакомым и родным. Мать с отцом отвернулись от меня. Они были на его стороне. «Такой хороший мальчик! Мы с ним недавно разговаривали! Он очень сильно тебя любит, а ты не ценишь!»

Весь мир был против меня. Он настроил против меня даже очередных соседей, которые стирали краску со своих дверей. Полиция, скорая, пожарная приезжали ко мне регулярно, потому что он их вызывал на этот адрес. И вот поэтому скорая так долго ехала. Вот поэтому они ждали второго звонка.

Он превратил мою жизнь в ад. Ему проще было видеть меня мертвой, чем не его.

А здесь все иначе. Дрова. Серёжка. Лишние деньги в мешочке. Убийство бандитов.

Он готов на все, чтобы сохранить мою жизнь. И ему это удалось. Он заботится обо мне. И мне захотелось вдруг обнять его.

Я не знаю, как он выглядит. Не знаю, кто он.

Но в этот момент, когда весь мир рухнул, он единственный, кто был рядом со мной.

Он убивает других? Может быть. Но он не убивает меня. Он — мой палач и мой спаситель в одной маске. Он тот, кто вернул меня к жизни. Тот, кто выбил яд из моих рук, когда душа была переполнена болью. Тот, кто поймал меня над пропастью, грубо дернул обратно, не давая мне сделать последний шаг.

Он заставил мое тело жить, хотеть, отзываться, когда душа уже умирала. Он заставил меня осознать то, что я кому-то еще нужна в этом мире. Пусть даже кто-то — убийца. Что я не одна. Он рядом.

Сейчас я понимаю, что ювелир мог бы прийти ко мне сразу. Я бы нашла ему деньги. Там небольшая сумма. Она у меня была на руках. Ее хватило бы. И Кэтлин была бы жива.