Книги. Картины. Серебро. Шкатулки. Платья.

Я всё продам. Всё, что можно.

Но не совесть.

Пусть приходят оценщики. Пусть листают каталоги. Пусть шепчут: «Бедняжка…»

Я не бедняжка. Я — Аветта, и я не убегу.

Потому что бегство — это признание.

А я не виновата.

Сейчас я была полна решимости. Я знала, что отдаю последнее. Но только это я ещё могла контролировать. Пока я сама решаю, кому отдать серьгу или монеты, я сохраняю себя.

Только сейчас я почувствовала пустоту. Пусто, как в том бокале, из которого я пила смерть. Как в глазах Мархарта, когда он смотрел на меня — не на жену, а на мешок с деньгами, который можно вытрясти и выбросить.

Мой банк. Мое детище. То, что я создавала своими руками столько лет, с азартом, с рвением, с надеждой. Он был моим вызовом, моей отдушиной в браке. А теперь он мертв. Его нет. Его имя — символ рухнувших надежд.

Мне было до слез жаль пять лет своей жизни. До слез жаль бессонных ночей, когда я сидела и высчитывала банковские проценты, чтобы и людям приятно, и самим в накладе не остаться. Когда я искала, куда инвестировать деньги, чтобы получить процент пожирнее. Да, были ошибки. Но не смертельные…

Вот сейчас я вспоминала все это и улыбалась. Словно прошлое на мгновенье воскресло перед глазами.

Я вернулась к столу мужа, продолжая разбирать ящики. Тут всегда царил беспорядок. Вот еще одна долговая расписка. И еще… Нет, по этой долг вернули. И тут я увидела бархатный чехольчик. Открыв его, мне на руку выпал пузырек.

Яд.

Я почувствовала, как у меня невольно набежал полный рот слюней. Вот этим меня отравили. Тут лежит записка о дозировке и предостережение. Скорее всего, им.

Мархарт даже не удосужился его убрать или спрятать. Он был уверен, что когда все поднимут шум, он будет уже далеко-далеко.

Я услышала крики раньше, чем стук в дверь. И вздрогнула от того, как сильно кто-то кричал.

Опомниться я не успела, как послышался шум. Я выбежала в коридор, надеясь, что денег хватит, чтобы погасить и этот долг. В коридоре показались люди. Их было человек восемь. Мужчины, женщины… Все в черном…

— Я вас ненавижу! — закричал мужчина, увидев меня. Он бросился ко мне, а я едва не отшатнулась. Позади него слышался вой. Женский вой.

Глаза мужчины были красными и мокрыми от слез. Волосы взъерошены, а рот искривлен от боли и гнева.

— Вы убили мою дочь! Мою Кэтлин! — закричал он.

Только сейчас я узнала его. Это ювелир. Я помню, как он показывал мне портрет маленькой Кэтлин, которая с детства больна. С какой нежностью он смотрел на белокурые локоны и тонкие, почти обескровленные губы. Память подбрасывала мне: «Алхимик из Ристоля. Он способен сделать это очень дорогое зелье… И тогда Кэтлин будет здорова… Мы все, все родственники готовы положить деньги в банк, чтобы через год была нужная сумма. Вы сами понимаете, хоть мы люди не самые бедные, но даже для нас эта сумма очень велика…»

«Давайте посчитаем процент. Ну вот, с вашим процентом получается то, что вы получите. Этого будет достаточно!» — улыбалась я.

Весна. Я помню, как в приоткрытое окошко щебетали птицы и задувал теплый ветерок. На столике стояли две кружки чая, а я считала проценты, радуясь, что деньги решили доверить нам.

«Мадам, вы наше спасение! Я смогу снять их в начале следующего года? Не так ли? — спросил ювелир. — Только алхимик предупредил, что зелье нужно будет дать день в день. То есть, он его готовит, и мы сразу даем. Но без денег он его не станет варить. Очень дорогие и редкие ингредиенты! Я смогу получить деньги в нужный мне день⁈»

«Вы сможете снять их даже на пару дней раньше, чтобы не было накладок. Все-таки это жизнь ребенка. Вам хватит на лечение дочери! Я уверена, что скоро она будет здорова!» — улыбалась я.

И сейчас его лицо было маской боли. Женщина позади него прижимала к груди тряпичную куклу.

Я не знала, что сказать…

— Лекари сказали прекратить прием поддерживающих зелий за месяц до этого зелья, иначе эффект будет слабее! И мы прекратили! Я был уверен, что сниму деньги, и все будет хорошо… Но… — Ювелир не смог договорить. Он просто разрыдался.

— Вот, возьмите, — прошептала я, протягивая ему мешочек. — Вы могли сразу прийти ко мне… Мы бы нашли деньги. День в день, как вам нужно…

Я не смотрела ему в глаза. Я просто не могла.

— Подавитесь вашими деньгами! Они уже не нужны! Они не вернут мне мою дочь! Подавитесь вашим банком! Будьте вы прокляты! — закричал он. — И вы! И ваш муж! Я поверил вам! И сегодня с утра похоронил свою дочь! Такие люди, как вы, вообще не должны жить на этом свете! Понятно? Как вас еще земля носит! Вас все проклинают! Люди потеряли все! А все благодаря вам и вашим «улыбочкам»! Будь я проклят за то, что поверил вам! Будь я проклят!

Я чувствовала, как на глазах выступили слезы. Жгучий стыд разрывал душу изнутри.

— Попомните мои слова! Таких, как я, много! Вы украли наши деньги! Вы!

Его дрожащий палец ткнул меня в грудь. Больно. Обидно. Заслуженно. Руки ювелира дрожали, как руки преступника перед казнью.

— И здесь все будет в огне! Все будет гореть! И вы тоже! Радуйтесь, что я не бью женщин… Только это вас и спасает!

Он развернулся и направился к выходу. Я стояла, чувствуя, как все тело дрожит. Как слюна застряла в пересохшем горле, словно забыв скатиться вниз, чтобы хоть немного смочить его.

В доме снова стало тихо. Так тихо, что я слышала голос своей совести. Она раздирала меня изнутри, не давая даже права вдохнуть воздух.

Я вернулась в кабинет мужа, глядя на флакон с ядом. Тишина, холод, мертвая пыль на столе… и этот пузырёк, будто капля яда в чаше забвения.

Я вспомнила солнечный день, теплую чашку чая в ладонях, щебетание птиц, запах весны, который врывается в окно. «Нужна ваша подпись. Вот тут и тут!» — мой голос звучал как эхо прошлого.

Раньше ветерок щекотал шею, чай грел ладони, цифры в блокноте были как семена будущего.

Сейчас пыль на языке как пепел, мраморный пол — как плита над могилой, а этот яд — словно последняя капля из чашки, которую я когда-то подавала с улыбкой.

Пальцы сами нашли блокнот с расчётами — тонкий, перепачканный чаем, с надписью «Кэтлин — срочно!». Я провела по цифрам большим пальцем и почувствовала, как бумага режет кожу. Как будто прошлое точит мне нож — не для убийства, а для расплаты.

А сколько их еще?

Я спустилась вниз, чтобы закрыть дверь. Еще одного такого визита я не переживу.

«Я должна продолжать!» — произнесла я, беря себя в руки. — «Есть еще те, кого можно спасти!»

Я открыла почтовый ящик, видя несколько писем и газету. Аукционный дом, книжный магазин, еще один книжный… И ателье… Они дали ответ.

Они согласны. Это вселило в меня надежду.

Осталась газета. Я взяла ее и открыла. «Трое прыгнули с моста, узнав, что потеряли все сбережения в банке Лавальд! Их спасти не удалось!» Я вздрогнула от заголовка. «Герцогиня Синбелл скончалась три часа назад. История с банком подкосила ее окончательно! Ее сиделка рассказывала, что перед тем, как герцогине стало плохо, она плакала о браслете, который был дорог ей как память!»

Я бросила газету, словно ядовитую змею.

Спрятав лицо в руках, я покачнулась, словно пытаясь найти в себе остатки сил, но их не было. Больше не было.

Медленно, словно королева, идущая на плаху, я поднималась по лестнице, возвращаясь в кабинет Мархарта.

Флакон стоял на столе, словно ждал меня, но я отвернулась.

И тут мне стало страшно. Даже если я сбегу отсюда, забрав деньги, я никуда не смогу сбежать от собственной совести. Она меня убьет. Ей плевать, что во всем виноват Мархарт, а не я. Моя вина в том, что я обещала. Я! Я! Не он, а я! Я разговаривала с клиентами, рассказывала им о выгодах, преимуществах. Я смотрела им в глаза.

Я заплакала, прижимая флакон к губам. Нет, я не открыла его. Я просто прижала его, словно пытаясь сквозь стекло губами понять, что мне делать дальше.