Он не спешил. Пальцы его скользили, как шёлк по ране — нежно, но с такой уверенностью, будто уже тысячу раз читал карту моего желания. Он знал, где дрожит кожа, где пульсирует ток под ней, где я ломаюсь — не от боли, а оттого, что никто никогда не трогал меня так.

— Пять минут еще не прошло, — прошептал он, а я простонала, понимая, что мое тело предает меня. Я хотела этого давно. Я хотела, чтобы муж хоть раз так сделал. «Мадам, вы сошли с ума! Я не знаю, где вы такого понахватались, но приличным леди не пристало просить мужа о таком!» — слышала я строгий голос Мархарта.

И в этот момент я думала, почему всё самое приятное достается тем дамам, которых общество считает падшими. А приличным женам остается только три позы и «спокойной ночи, дорогая!».

— А-а-ах, — я простонала, чувствуя, как внизу живота сплетается тугой и сладкий узел. Казалось, всё набухло там, внизу…

— Какая же ты страстная… Я даже представить себе не мог, что ты так потечешь… Так сладко… Я не могу остановиться…

Я не ответила. Не могла. Мои бёдра сами подались вперёд, и я тут же ненавидела себя за это движение, за эту невольную капитуляцию плоти перед разумом.

Он усмехнулся — тихо, почти внутрь себя — и вдруг резко ввёл два пальца и тут же вынул, словно дав на секунду почувствовать себя внутри, а потом снова вошли. Его вторая рука скользнула выше. Медленно. Будто исследует святыню, которую сам же и осквернит.

Пальцы раздвинули меня, и я выгнулась, будто по телу прошла искра.

— Ах! — я выгнулась, как лук, впиваясь пятками в деревянную поверхность стола. Это было больно. Не физически. Я чувствовала эту боль в душе. И одновременно — божественно.

Я чувствовала, как сжимаю их внутри. И в эту же секунду по телу разливалась волна тепла.

— Как… это… — зашептала я, вздрагивая от мучительного наслаждения. Мое тело дрожало. Я хотела… Хотела… И сама мысль об этом показалась мне постыдной. Но сколько можно испытывать страх, ужас, боль… Мне все равно конец. Я просто продлеваю агонию. Разве я не заслужила немного наслаждения? Нет, не заслужила… Или заслужила?

— Прекрати… — прошептала я, но голос дрожал, и в нём уже не было силы. А мои бедра уже подались вперед, умоляя войти в меня еще раз… глубже…

— Пять минут, — напомнил он, и его большой палец начал медленно, мучительно нежно водить по самой чувствительной точке. — Ты же знаешь, что я сдержу слово.

Я застонала — громко, без стыда, без страха быть услышанной. Потому что в этом доме, где меня предали, унизили и ограбили, только он не брал — он давал. Даже сейчас, в этом жестоком ритуале, он спрашивал разрешения. Не у мозга. У тела.

— Больше… — вырвалось у меня, и я тут же зажмурилась, стыдясь.

— Больше чего? — спросил он, замедляя движение. — Скажи. Назови. Ты должна назвать то, что хочешь. Иначе я остановлюсь.

Он наклонился, и его горячее дыхание коснулось моего уха:

— Скажи: «Пожалуйста… Возьми меня. Сделай так, чтобы я забыла всех, кроме тебя».

— Пожал… — голос дрогнул. Я сглотнула. — Пожалуйста…

Дальше я не могла ничего сказать… Я забыла, что я хотела сказать, но тело тут же выгнулось от движения его пальцев.

— Боже… — выдохнула я, чувствуя, как он растягивает меня, заполняет, владеет.

Он замер. Даже дыхание остановилось. Его пальцы замерли во мне, словно давая мне возможность насладиться этим мгновеньем. Мгновеньем, когда мое тело жаждет ласки, жаждет почувствовать…

Его пальцы резко вышли и резко вошли. А мое тело приняло их с наслаждением и стоном, который вырвался из моей груди.

— Громче, — приказал он, и в его голосе — не жестокость, а мольба. — Скажи так, чтобы весь этот проклятый дом услышал…

Я молчала, а пальцы резко вошли снова. Я не выдержала и простонала. Это было грубо, но так приятно. Его движения стали резкими, точными, а я уже стонала, не скрывая приближающегося наслаждения.

— Смотри на меня, — приказал он, поднимая голову. Глаза — дикие, расплавленные. — Я хочу видеть, как ты ломаешься. Как кончаешь. Как теряешь имя, статус, стыд…

Тело выгнулось дугой. Пальцы впились в край стола. В глазах — слёзы.

— О, Веточка, давай… Кончай… — Он усмехнулся, и даже сквозь маску я почувствовала, как дрожит его дыхание. — Ты не знаешь, как ты мокнешь. Как дрожишь. Как жмёшь мои пальцы — будто боишься, что я уйду, не доведя тебя до крика.

Его язык — горячий, властный, уверенный, коснулся самой чувствительной точки. Снова и снова…

Потом основа пальцы… Грубые толчки заставляли меня стонать в голос.

— Кончи для меня, — приказал он, прижимая лоб к моему. Я чувствовала холод маски. Слышала его страстный шёпот: — Теки для меня…. Я хочу, чтобы ты была моей богиней, моей шлюхой, моим сердцем, моей душой… Хочу тебя всю без остатка… Хочу, чтобы ты корчилась от оргазма, кричала, хрипела, всхлипывала, текла… Теки… Ещё теки… Ведь каждая капля тебя принадлежит мне…

Я плакала от того, что из меня выходили нервы, дрожала, кричала, рвала путы. Моё тело выгнулось в спазме, и я… кончила. Когда волна накрыла, я не закричала — я всхлипнула, как ребёнок при первом вздохе. Всё, что держало меня в этом мире — стыд, страх, обещания чести — рухнуло.

Я простонала, едва не зарыдав. Громко. Без стыда. Без страха.

Медленный, пожирающий поцелуй коснулся моего вздрагивающего живота. А потом по моей коже скользнул язык.

Я чувствовала, как он погружается поцелуем в моё лоно, и впервые услышала стон наслаждения. Долгий поцелуй, мужской стон и мои бёдра, которые всё ещё вздрагивают, подаваясь навстречу его языку.

Я закрыла глаза. Обессиленная и измученная.

Внезапно руки ослабли. И ноги тоже.

Мои колени всё ещё дрожали, когда я пыталась свести их вместе.

Я убил их молча. Без крика.

И в этот момент дракон внутри меня взревел — не от ярости, нет. От боли.

Она моя. Только моя. И вы посмели прикоснуться.

Первый. Я сломал его шею, как сухую ветку. Второй. Я вывернул руку и вогнал его же кинжал ему в бедро. Третьего ударил в солнечное сплетение так, что тот навсегда разучился дышать.

Они не кричали. Они даже не поняли, что умирают.

Их запах — пот, дешёвый ром, страх — был как грязь в носу. Я стёр его, вдыхая её.

Она лежала обнажённая, связанная, дрожащая. Глаза пустые, будто душа уже сбежала, оставив лишь тело в качестве выкупа. Я опустился на колени, не тронув маску, не сняв перчаток. Её кожа была ледяной — от страха, от ночи, от этого мира, что снова попытался стереть её в прах.

— Я не первый. Я единственный, — сказал я, и голос дрогнул, выдавая то, что я годами прятал под мрамором аристократа. — Кстати, если ты думала, что это романтическое свидание — извини. Я не успел заказать ужин.

Я коснулся её бедра — медленно, благоговейно… Ты моя богиня, моя шлюха, моя…

— Тише… — прошептал я, и в этом «тише» было всё: страх, что она сломается, что я сам сломаюсь, что я не выдержу и просто унесу её сейчас, против ее воли, без ее согласия, в эту самую секунду, невзирая ни на что.

Она всё ещё пребывала в шоке. Словно разум покинул тело, укрывшись где-то далеко, за стеной боли.

— Но только с твоего согласия… — добавил я, и это были не слова. Это была мольба. Даже дракон внутри замер — не из страха, а из уважения.

Она не узнала меня. Не могла. Маска скрывала лицо, но голос — голос уже дрожал от напряжения.

Я видел, как она дёргает верёвки. Как пытается собрать остатки достоинства. Как просит не убивать, предлагая вместо себя картины.

Глупая. Ты думаешь, я пришёл за золотом?

Я опустил перчатку на её грудь.

Её сосок набух — не от желания, нет. От холода. От уязвимости. Но для меня это было как алтарный огонь.

Я задохнулся, чувствуя, как пульс в висках сливается с пульсом в напряжённом члене.

Я гладил её грудь, сжимал — не грубо, но с обладанием. И в этом прикосновении было всё: гнев за унижения, боль за слёзы, обожание за то, что она всё ещё дышит.