— О, боже, — прошептала я, сгорая от стыда.

Сейчас, когда солнце заглядывало в окно, я понимала, что вчера ночью допустила то, чего не должна была допускать… И тут же спрятала лицо в ладонях, задыхаясь от стыда.

Я вспомнила, как кончала на столе, кончала от его поцелуя… Как стонала… Я всё ещё чувствовала на коже прикосновение его пальцев, на губах — солёный привкус слёз и наслаждения, в паху — тупое, сладкое пульсирование. Этот стон я до сих пор не умею называть. Не смела признать даже себе, как это было приятно. Это все казалось настолько ужасным и недопустимым, что спазм сжал горло.

Мне казалось, что кожа горит не от воспоминаний, а оттого, что моя плоть сама отказывается быть моей — будто я чужая в этом теле, что оно предало меня, отдавшись ему так, будто никогда не знало запрета.

— Больше это не повторится, — прошептала я себе, пытаясь дать себе право на ошибку.

Я закуталась в одеяло и увидела на столике мешочек с деньгами.

Надо бы во что-то одеться! Я направилась в соседнюю комнату, которая являлась комнатой горничной и гардеробной. В шкафу висело несколько платьев. Полагаю, что остальные слуги забрали себе в качестве зарплаты.

Я вытащила свое нелюбимое платье с застежками на груди, а потом обулась. Бог с ними, с теми панталонами! Кто там под юбкой что увидит!

Содрав с вешалки остатки платьев, я рассмотрела их и потащила в кабинет мужа. Сейчас нужно написать письмо в ателье и узнать, сколько они хотят за них.

Письма были готовы, а я вернулась в комнату, глядя на мешочек. Мне кажется, или он стал побольше?

Я присела в кресло, вытаскивая деньги… Среди денег была толстая золотая цепочка, уродливый мужской перстень… Тоже золотой…

— Одиннадцать тысяч, — считала я деньги. — Вот двенадцать…

Тысячные монеты были намного крупнее, почти как крышка банки. Я раскладывала их на столике в стопочки.

— Пятьдесят шесть тысяч? — замерла я, тряхнув головой. — Откуда столько?

«Этих денег хватит тебе на новую жизнь!» — нашептывал голос, похожий на голос искусителя.

Я уже видела небольшой домик, служанку и, быть может, крошечную лавочку на первом этаже дома. Я ведь могу сбежать и начать новую жизнь?

Сейчас я напоминала капитана тонущего корабля, который стоит на палубе и понимает, что корабль идет ко дну. Но ведь я могу сесть в шлюпку? И спастись?

Я бросилась в библиотеку, вспомнив про трупы, но трупов не было. Была только пыль. Три горстки пыли на полу. И веревки, которые лежали возле стола.

Я вдруг почувствовала, как внутри меня что-то теплеет. Словно завязывается в горячий узел. Мне казалось, что даже сейчас я слышу собственный постыдный стон.

— Прекрати думать об этом! — прошептала я, вылетая из библиотеки и замирая возле двери.

Книги. Я думаю, что можно продать книги. А можно просто сбежать… Взять самое ценное и начать новую жизнь! Говорят, что можно даже купить новые документы! На новое имя… Будут меня звать какой-нибудь Розали Флетчер. Интересно, а там можно будет выбрать? Или что дадут?

В порыве малодушия я бросилась в гардеробную и вытащила саквояж.

Нет. Так нельзя. А как же люди? Как же твои обещания? Получается, что я не лучше своего мужа, который просто сбежал?

Я обессиленно выпустила чемодан из рук. Он грохнулся на пол, словно поверженное чудовище.

— Давай договоримся так, — произнесла я своей совести. — Мы продадим всё, что можно продать. И заплатим всем, кому сможем. Но при этом мы оставим часть денег себе. На новую жизнь…

Эта мысль заставила меня вздохнуть полной грудью, словно я получила разрешение на жизнь.

— Этот чемодан мы оставим, а тот продадим.

Я снова написала письмо в аукционный дом, решив, что на этот раз я буду хитрее. И теперь не они меня будут мурыжить, а я их.

«А вдруг герцог Эрамтрауд снова наймет головорезов?» — пронеслась в голове пугающая мысль.

Я решила, что по ночам нужно прятаться. На всякий случай. До тех пор, пока я не продам поместье. Жизнь меня научила. Поместье с вещами стоит дешевле, чем отдельно поместье и отдельно вещи. Поэтому сейчас я не хочу продешевить. Вдруг это чье-то здоровье, чья-то жизнь, чья-то судьба?

Не успела я поставить чемодан на место, как в коридоре послышались громкие отчетливые шаги, больше похожие на топот многочисленных ног. Припав к двери, я прислушивалась. А вдруг это бандиты? Или кредиторы?

— Я же говорю вам, господин! Она сбежала! Вместе со своим муженьком! — послышалось покашливание в коридоре.

— Мадам Лавальд! — громкий голос позвал меня. Я испуганно притаилась. — Госпожа Лавальд! Вы здесь? Именем короля отзовитесь! Это дознаватель!

В этот момент внутри что-то дрогнуло. Я сжала пальцы на дверной ручке так, что ногти впились в ладонь. Я хотела, чтобы боль заглушила панику.

Я дрожащей рукой открыла дверь и прошептала: «Я тут».

Мужчина в чёрном резко обернулся. В его лице не было жёсткости, но и жалости — тоже. Только расчёт. Он был красив, как бронзовая статуя — без дыхания, без пульса, без улыбки. Лишь глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели так, будто уже знают, где ты соврёшь и когда.

На пальце — перстень с королевской печатью. Не украшение. Предупреждение.

Четвертый высунулся из моей комнаты, привлеченный шумом.

— Мадам Лавальд. Меня зовут Касиль Дюрейн. Я здесь по приказу его величества. С вами можно побеседовать?

Внутри что-то холодело. Стыло от его слов. В горле стоял ком, будто я снова лежу на том столе с верёвками на запястьях. А этот мужчина… Он смотрел на меня, как на добычу. Только сейчас — законную. Разрешённую печатью короля.

— Пройдемте, — пригласили меня четким жестом. И я послушно направилась в комнату напротив.

— Присаживайтесь! — приказали мне, а я едва нащупала позади себя кресло, чтобы упасть в него.

— Итак, мадам Лавальд, — усмехнулся Касиль.

Ему было лет тридцать пять. Короткие темные волосы, темные глаза, глубоко посаженные. Взгляд холодный, равнодушный. На пальце — перстень с королевским знаком.

— Не подскажете, где сейчас ваш супруг? — спросил Касиль, а его взгляд уставился в меня так, словно хочет вывернуть душу насквозь.

— Я не знаю, — ответила я, глядя ему в глаза.

Дознаватель выдохнул, тряхнул головой, а потом как вскочит, как ударит рукой по столу.

— Не врать мне!

Его крик заставил меня вздрогнуть и съежиться.

— Я не вру, — сглотнула я, а мой голос прозвучал тихо-тихо. — Если бы я знала, где он, я бы его задушила. Голыми руками.

Дознаватель успокоился, а я поняла, что он проверял меня. Смешной. Я уже натерпелась страху от ночных визитеров.

— Мадам, давайте начнем с того, что это — дело государственной важности. Уже, — заметил он, разворачивая приказ короля. — Его величество крайне недоволен беспорядками на центральной площади. А люди все не расходятся. Они требуют справедливости. Сейчас на королевскую канцелярию хлынули сотни жалоб на банк вашего мужа. И мне поручено разобраться в этом вопросе. Поэтому будьте так любезны не врать мне. И отвечать на вопросы.

— Я не знаю, где он. Предполагаю, что он сбежал со своей любовницей, — произнесла я. — Она живет в соседнем поместье. Точнее, жила. Через дорогу.

— Так уже лучше, — смилостивился Касиль. — И куда они могли направиться?

— Я не знаю, — ответила я. — О таких вещах он мне не отчитывался.

— Вы как-то поддерживаете связь? — спросил Касиль, глядя на комату.

— Нет, — выдохнула я, покачав головой.

— То есть он вас бросил здесь? — удивленно поднял бровь дознаватель.

— Получается, что да, — сглотнула я, вздохнув.

— А это что у нас тут? — Его пальцы потянулись к мешочку, и я рванула его к себе, будто он — последний кусок хлеба в осаждённом городе.

— Это — не ваши деньги, — произнесла я, и в голосе впервые за долгое время прозвучала сталь. — Это — последние монеты тех, кто пришёл ко мне, дрожа. Я отдала им всё, что могла. А это — то, что осталось. Мой долг перед ними. Не перед вами.