Я чувствовала, как по спине стекает холодный пот под платьем, хотя в холле было прохладно. Это был не страх. Это был гнев, сжигающий изнутри — и он не давал мне упасть.

— Я хотел бы с вами поговорить, — мягким голосом произнес красавец — герцог. И улыбнулся.

— Поговорить, значит, — задохнулась я, вспоминая бандитов. — Хватит! Вы уже поговорили! Вчера ночью ваши люди со мной поговорили!

Он убил отца — и вышел сухим из воды. А теперь стоит тут, с цветами, как будто я должна кланяться за честь быть его жертвой! Я смотрела на этот букет, как на насмешку, как на плевок в лицо.

Все! Нервы сдали!

— Мадам, это вам, — произнес герцог, протягивая роскошный букет, словно эти цветы стоили моего ночного страха. Пару секунд я смотрела на цветы, которые казались издевательством.

Я не взяла его, отстранившись на шаг. Цветы? Он пришёл с цветами, как будто я должна благодарить палача за то, что он не сразу отрубил голову.

— Прекратите это представление! Я уже прекрасно знаю, что вам нужно! Ваши деньги! Ваши проклятые двести тысяч, за которые вы готовы продать и честь, и совесть! — закричала я, чувствуя, что нервы сдали. А мне уже нечего терять. — Вот!

Я зачерпнула деньги из мешка и бросила их в него. Целую горсть золота!

— Подавитесь своими деньгами! Вот еще! Это все, что мне удалось пока собрать! — Я закашлялась криком. — Ах, простите, что не двести тысяч! Но я говорила, что это невозможно!

Монеты врезались в его широкую грудь, рассыпались и звенели по полу. В глазах герцога я видела удивление.

— Это всё, что у меня есть! — зарыдала я, и в этом рыдании была не слабость, а последний протест. — Больше ничего! Ничего! Только скажите своим головорезам, что больше у меня ничего нет! Ничего! Я швырнула в него мешочек, задыхаясь слезами. Если вам так важны деньги — забирайте! Я еще постараюсь найти!

— Вообще-то, я пришел предложить вам стать моей женой, — произнес герцог.

Я чувствовала его близость кожей — не запахом одеколона, нет. Плотным, тёплым дыханием, которое обволакивало лицо, как тень. Он стоял слишком близко, чтобы я могла забыть, что он — не гость, а хищник, пришедший за своей добычей.

— Что? — прошептала я, тяжело дыша. — Женой? После того, что вы сделали, я должна согласиться? А если я откажусь, мне что? Ваши головорезы отрубят палец? До какой еще низости вы решили опуститься, чтобы вернуть себе ваши двести тысяч!

В его глазах не было удивления. Только — молния. Та самая, что проносится между двумя ударами сердца, когда зверь решает: броситься или подождать. Он не двинулся. Не сказал ни слова. Просто смотрел, как монеты рассыпались вокруг его сапог.

Я не выдержала и бросилась бежать. Закрывшись в кабинете мужа, я прижалась к стене.

Я просидела так почти час. А потом вышла в коридор. Было тихо. Я осторожно выглянула из-за угла. В роскошном холле — никого. Только дверь открыта и монеты поблескивают на полу.

Выдохнув, я спустилась и закрыла входную дверь на засов. Подняла мешочек с пола и стала собирать деньги обратно. Монетки звенели друг об друга, а я просто поражалась случившемуся.

Жениться? На мне? Чтобы законным образом на правах мужа продать все мое имущество, вернуть свои деньги, а меня засунуть в какой-нибудь бордель, чтобы я отрабатывала сумму! Прекрасно!

И ведь главное, схема идеальная — не придерешься. Жена становится собственностью мужа после брака, а как он будет распоряжаться ею — это его законное право.

Газеты дарят повод для ужаса обывателям и хорошие идеи для мошенников. Я вспомнила, как два года назад нашумела история со старенькой аристократкой, которая решила продать свое имение. А потом доказала в суде, что ее обманули, ведь она находилась в состоянии помутнения рассудка, а покупатели — мошенники.

Я ползала и собирала деньги, понимая, что они мне пригодятся. Я знала: если я не подниму эти деньги — я не просто потеряю палец. Я потеряю себя. Потеряю свою совесть. А я не позволю этому миру убить во мне ту, что писала рекламы с верой, что честность — сила.

— Так я и поверила в большую любовь! Ага! Держи карман шире!

А подал идею с женитьбой один предприимчивый барон. Недавний скандал с Линдри Кауфферг быстро научил женщин не верить внезапным бракам с кредиторами! Три месяца общество шатало и будоражило то, как семья Кауфферг наделала долгов.

Потом, как полагается, в счет долга старый Кауфферг предложил главному кредитору свою дочь. Свадьбу сыграли на удивление быстро. Он продал все ее скромное имущество, а ее поместил в бордель. Чтобы она отработала все до копейки.

И она до сих пор отрабатывает долги, пока ее родственники оббивают пороги правосудия. Правосудие разводит руками. Жена — собственность мужа. Он в своем праве. Так что жадный муж не понес никакого наказания, породив серию прецедентов.

Я прижала мешочек к груди. Часы пробили шесть.

До прихода бандитов осталось шесть часов.

Отчаяние ударило в грудь, как кулак — тяжело, глухо, без права на сопротивление. Оно не просило. Оно требовало: «Проверь почтовый ящик. Может, кто-то вернул долг».

Каждый шаг по пустому коридору отдавался эхом — не звуком, а воспоминанием: смех гостей, звон бокалов, позвякивание драгоценностей… Смех, который теперь казался издёвкой, звон — погребальным колоколом, а замок — клеймом на шее.

Я открыла ящик, как вдруг увидела газету. Мне было даже страшно ее разворачивать. Я боялась заголовков, боялась фотографий банка. Но одно дело — бояться, а другое дело — знать, куда дует ветер.

Мои руки медленно стали разворачивать газету.

Пальцы дрожали так сильно, что бумага хрустела, как кости под давлением. Мне было страшно. Не просто «боюсь прочитать» — а страшно, как перед лицом палача, который уже занес топор, а ты всё ещё не понимаешь, за что.

Я развернула газету. И сразу — удар.

«ЛАВАЛЬД ОГРАБИЛ СОБСТВЕННЫЙ БАНК!» — кричали буквы, будто вырезанные ножом. Под ними — его портрет. Улыбка. Чистые запонки. Взгляд доверчивый, как у святого.

А ведь он смотрел на меня с этой же улыбкой, когда отравлял бокал.

Глаза скользнули ниже по строчкам. И там — ад.

«После этой новости люди взяли банк штурмом. Управляющему, которому до этого момента еще удавалось контролировать ситуацию, а также остальным служащим пришлось спасаться бегством. Управляющего Эллифорда вытащили из кареты и избили до полусмерти, требуя вернуть законные деньги. Люди выкрикивали: 'Мошенник! Ты с ними заодно!».

— О, боги… — вырвалось сквозь пальцы, которыми я прижала рот, будто пытаясь задержать тошноту, рвущуюся из груди. — Бедный, бедный мистер Эллифорд…

Он же только подписывал бумаги и принимал клиентов! Он верил мне, как отец верит дочери! Он же просто управляющий!

Горло сжало так, что дышать стало невозможно. Воздух превратился в стекло. Я задыхалась, но слёзы не падали — они рвались изнутри, царапая горло, грудь, сердце.

И тут — картинка. Не из газеты. Из памяти.

Мистер Эллифорд, вечно потный, нервный, с добрыми глазами, спрашивает: «Мадам, а как вы думаете — стоит ли писать „гарантия сохранности“ крупным шрифтом? Люди ведь так волнуются за своё…»

А я улыбаюсь: «Пишите. Пусть спят спокойно».

А теперь он лежит у целителя. С переломанными рёбрами. С выбитыми зубами. С разорванным пиджаком. От его репутации остались только клочья.

'Сейчас мистер Эллифорд находится у целителя. Его местонахождение скрывают. Его величество ввёл чрезвычайные меры.

Один из служащих, по предварительным данным его фамилия Лоджерс, не успел спастись. Его протащили по площади на верёвке. Кричали: «Верни мои сбережения! Верни мою дочь! Верни мне жизнь!»

Мои плечи задрожали. Грудь свело судорогой. Я прикусила губу — до крови — чтобы не закричать. Но рыдания прорвались сквозь зубы, хриплые, звериные, полные бессилия.