Я не плакала о себе.

Я плакала о тех, кому я обещала безопасность.

О том, что моё перо убило надежду.

О том, что моё имя стало ядом.

Я закрыла газету, как вдруг увидела рисунок. Человек в маске. В точно такой же, в которой я видела его на балу.

«Снова пропадают женщины с Улицы Секретов. Бывшая горничная, которая работала под именем Лирина, бесследно пропала. Она больше не вышла на работу. Хозяйка комнатушки, которую она снимала, утверждает, что Лирина больше не появлялась. Ее вещи остались в комнате. „Опять! Это снова началось! В прошлом месяце пропали три девушки! В этом месяце уже одна!“, — шепчутся на улице Секретов. Убийца, по словам свидетелей, — мужчина в маске. Один нищий, который раньше был подмастерьем у художника, нарисовал его портрет!»

Я смотрела на рисунок, узнавая того самого незнакомца, который предлагал мне сбежать в тот день, когда все началось.

Я узнала его.

Это был он — тот, кто стоял в снегу, кто коснулся моей щеки ледяной перчаткой, кто сказал: «Садитесь в карету…»'.

Сердце ударилось о рёбра, как птица в стекло.

Живот свело судорогой.

Как же хорошо, что я не согласилась! Я бы тоже пропала… И никто обо мне не вспомнил бы…

Я ворвался в своё поместье, будто не герцог в шёлках и бархате, а чудовище, готовое растерзать всё, что встало на моём пути. Каждый шаг — ярость, каждый выдох — смерть.

«Двести тысяч».

Она сказала это. Чётко. Холодно. Как приговор.

А я стоял, как идиот, в белом плаще, с букетом в руках — будто пришёл не за ней, а на похороны.

Пока я ехал в поместье, мне не составило труда сложить сумму долга, реакцию Аветты и слово «бандиты». Кто посмел прикрыться моим именем?

Слуги прятались. Даже старый Джереми, первый, кто протянул мне руку и печенье, когда я попал в эту роскошь, — и тот прижался к стене, опустив взгляд. Они чувствовали: сегодня не день для слов. Сегодня — день, когда стены трещат от моего дыхания, а воздух пахнет серой и огнём.

В кабинете я схватил графин — разнёс его вдребезги об пол. Хрусталь звенел, как кости под каблуком. Потом — чернильница. Перо. Папки с делами. Всё летело, всё ломалось. Но боль не уходила. Она становилась только острее.

Она дрожала.

Она смотрела на меня, как на палача.

А я хотел пасть на колени и прижать её ладони к своему лицу — чтобы она почувствовала, как я дрожу сам. Но сначала я должен разобраться, кто прикрылся моим именем, чтобы выбить из нее долг! И на этот счет у меня уже были подозрения.

— Флори! — вырвалось у меня, будто рык сквозь клетку рёбер.

Он явился мгновенно. Неловкий, в очках, в пиджаке, застёгнутом неправильно. Всегда таким и был — суетливым «мелочником», которому кажется, что мир держится на цифрах.

— Мне нужно найти того, кто выбивает с Лавальдов долг, прикрываясь моим именем! — приказал я.

Флори замер.

— Господин! — расцвел он. — Я же вам сказал. Не переживайте за ваши деньги. Я решу этот вопрос.

— Ты кого-то нанимал? — хрипло спросил я, не глядя на него. Голос — натянутая струна, одна нота до обрыва.

— О да! — выпалил он, и в его голосе было… гордость. Гордость! — Никто не смеет обманывать моего хозяина на деньги! Пока я у вас служу — никто!

Он расправил плечи, будто только что спас мне жизнь.

— Я обратился к Тарвину, — продолжал он деловитым голосом, — к тому, что управляет… эм… «взысканием долгов особого рода». Он дал слово: Лавальды вернут вам всё. Сегодня — завтра. Он гарантирует.

Тарвин. Тот самый мерзавец, что держит под каблуком полгорода, используя долговые расписки как поводки. Тот, кто шлёт своих «джентльменов» в полночь, с ножами в спящие дома.

Я знал, как они работают. И даже видел один раз.

— Как именно вернут? — зарычал я, поднимаясь. — Ты понимаешь, что ты наделал?

Голос мой больше не был человеческим. Он вышел из глубины груди, обжигая воздух. Слуги за дверью задрожали. Даже картины на стенах, казалось, съёжились.

— Я приехал сделать её своей женой, — продолжил я, шагая к Флори, — а увидел нервную, истеричную, доведённую до отчаяния женщину, которая лихорадочно собирает деньги! Двести тысяч. Которые из нее выбивают от моего имени! Она дрожала, Флори! Не от холода. От ужаса! Потому что твои «джентльмены» пришли к ней в полночь! Угрожали отрезать пальцы! И всё это — во имя меня⁈ А ты… ты по собственной инициативе обратился к бандитам, чтобы те выколачивали из несчастной женщины долг, о котором я велел забыть⁈

В этот момент мои пальцы впились в край стола. Дуб. Сто лет выдерживал бури, засуху, аристократов. Но не выдержал меня.

Столешница треснула. Сначала тонкая жилка, потом — громкий хруст. Две половины рухнули, как плаха под ударом топора. Флори вздрогнул.

Я встал.

Медленно.

Спина выгнулась, будто крылья рвутся из-под кожи. Глаза — не мои. Я чувствовал, как дракон поднимает голову внутри. Он знал. Он видел её — босую, в разорванном корсете, с пустым кошельком и пустыми глазами. Он знал, что она уже готова продать последний палец, лишь бы выжить.

А я… Я хотел сделать ей предложение. Перейти грань тайной и тёмной страсти. Пересилить себя, свою натуру, своего зверя внутри, который требовал взять её немедленно. На столе, на диване, на полу — где угодно, чтобы оставить на ней свой запах, своё клеймо, свою печать.

Флори побледнел. Сглотнул. Попытался спрятаться за логику:

— Мы с ним давно сотрудничаем! Я когда-то выбивал через него долг для моего прежнего покойного хозяина Перстоуна! Так что я гарантирую, что Тарвин — человек надёжный. И я… не знал о ваших планах на мадам Лавальд! Вы меня в такие планы не посвящали. Но я вас уверяю, я бы на вашем месте присмотрел себе другую невесту. Сейчас всё общество ненавидит и презирает всё, что связано с Лавальдом. К тому же у неё совершенно нет денег. Очень невыгодная партия, я вам скажу! И к тому же она замужем!

Чернильница, что осталась целой, была сорвана моей рукой с полки и врезалась в дверь — будто сама комната в ужасе отшатнулась.

Он задохнулся. Затрясся.

— П-простите… Я не…

Я схватил его за шкирку, как щенка. Поднял. Его ноги болтались в воздухе.

— И поэтому ты обратился к бандитам, — процедил я сквозь зубы, — чтобы те выколотили из несчастной женщины долг, о котором я велел забыть?

Он задёргался.

— Я думал… Я думал, что защищаю ваши интересы!

— Мои интересы — она, — прошептал я, и в этом шёпоте была боль. — Только она. Всё остальное — мусор.

Я швырнул его к стене. Не сильно. Достаточно, чтобы он понял: если снова сунется между мной и ею — не будет ни «взыскания», ни «гарантий». Только горстка пепла. И тишина.

Флори задохнулся. В глазах — животный страх.

— Прошу… простить… — выдавил он. — Я не знал о ваших… планах…

— Лучше заткнись. Я и так едва сдерживаюсь, чтобы не убить тебя на месте, — процедил я. — А она — не должница. Она — моя.

Я бросил его на пол. Он упал на колени, дрожа.

— Ты сейчас же. Сию минуту. Пойдешь к Тарвину. И прикажешь отозвать его головорезов! — приказал я. — Быстро!!! Скажешь, что я покрою их расходы. Только чтобы я не видел их рядом с ней!

Флори подскочил на ноги, нашарил на ковре свои очки, криво надев их на нос. А потом пулей вылетел за дверь.

Я упал в кресло. А ведь сейчас я мог вести ее в карете, вдыхать ее запах, представлять, как служанки моют ее тело… Нет, не служанки. Я… И только я… Только я имею право касаться ее тела… Теплая вода, дорогие масла, моя рука, скользящая по ее коже. Ее вопрос: «Вы… вы что делаете?». И мой ответ: «Обожаю тебя…».

Я представлял, как моя рука скользит между ее ножек, как сначала она напрягается, а потом расслабляется. Я ведь умею доставить женщине удовольствие. Я представлял, как она начинает стонать, как ее тело предает ее разум и выгибается навстречу ласке. И она уже сама, влажная, дрожащая от желания, взглядом, движением бедер умоляет меня войти в нее.