Сейчас под натиском животной страсти я чувствовала себя грязной, растоптанной, уничтоженной. И впервые за пять лет я захотела быть грязной.

Впервые в жизни я хотела этого. Я хотела почувствовать, что ниже падать уже некуда. И это чувство принесло мне облегчение.

Его рука сжала мою грудь грубо, жестко. Я слышала, как он задыхался шепотом:

— Ты моя богиня… Ты моя шлюха… Я обожаю тебя… Обожаю твое тело… Обожаю, как ты течешь… Обожаю, когда ты стонешь… Когда сжимаешься, как сейчас…

Он простонал.

Я почувствовала, как мне на шею лег ремень. Пряжка звякнула, а ремень затянулся на моем горле. Мне стало нечем дышать. Колени дрожали, но он то затягивал ремень, то ослаблял, давая мне шанс на вдох.

— А!..

Больше…

Пожалуйста…

Я не выдержу…

Мне казалось, что он убьет меня в любую секунду. Что любое мгновение может стать последним. И это еще сильней обостряло чувства.

Ремень затянулся на моей шее. Сознание потемнело по краям, как будто душа уже начала уходить.

От страха, что я вот-вот умру, мысли пропали из головы. Остались только чувства. Они стали острее, словно лезвия ножа… Я словно забыла о том, кто я, где я. Забыла, что у меня есть прошлое и будущее.

И в этот миг я поняла: я не боюсь смерти. Я боюсь, что он остановится.

— Чья ты? — слышала я задыхающийся от ритма голос. — Отвечай…

Если я сейчас закричу — это будет крик боли или мольба о продолжении?

Я то хрипела, то стонала, то задыхалась, чувствуя, как он резко и грубо входит в меня, словно вымещая на мне ярость и заставляя мои бедра подаваться ему навстречу. Ремень жег горло, решая за меня, когда мне сделать вдох.

— Кончай, — прохрипел он. — Кончай на мне.

Я попыталась сдержаться. Но моё тело предало меня, резко сжимаясь от наслаждения так сильно, что потеряла над собой контроль.

Я закричала до хрипоты, словно из меня вырываются остатки души. Потом дёрнулась и снова закричала. Моё тело затрясло, а я закрыла глаза от наслаждения. Дикого, страшного и такого яркого.

Это было то самое забвение, которого я так жаждала. Маленькая смерть… Я скребла руками стол, рвала бумаги, выла, корчилась в сладкой муке. На пару мгновений я перестала дышать.

Оргазм нахлынул — не как волна, а как взрыв. Всё внутри сжалось, потом растаяло, потом снова свернулось в узел боли и наслаждения. Я закричала. Снова… Хрипло… Словно отдавая себя ему полностью. Без остатка.

Когда взрыв прошёл, я не плакала. Я смеялась. Хрипло, безумно. Потому что только в этом безумии я наконец перестала быть собой. Той, прежней собой, которая забыла обо всём на свете, растворяясь в своём горе.

Моё тело сжалось вокруг него, будто пыталось удержать его навсегда. Он всё ещё входил в меня, как вдруг замер, надавив бёдрами на мои.

Я слышала его стон. Его рычание. Чувствовала, как внутри меня дёрнулся его член. А он всё ещё был во мне.

Его пульс бился в моём лоне, как сердце, которое я только что получила взамен сломанного.

Ремень на моей шее ослаб.

Я задержала дыхание, чувствуя, как он с рычанием зверя наполняет меня.

Он вышел. Медленно…

— Чья ты? — прошептал он, развернув меня к себе лицом. Его рука сжимала моё лицо, а тело всё ещё дрожало. Ноги меня не держали.

Он смотрел на мои дрожащие бёдра, на мою слабость, стекающую у меня между дрожащих ног. Сейчас я чувствовала, словно мы с ним — единое целое. Словно он — часть меня.

— Т… твоя, — едва слышно выдохнула я, поднимая на него глаза. Его рука легла на красный след от ремня. Его пальцы жадно впитывали мою боль. Они нежно скользили по обжигающим полосам.

Он встал передо мной на колени, отогнул маску и стал целовать их, словно прося прощения за то, что сделал.

— Я был ужасно зол на тебя… Я не сдержался… — послышался шёпот. — А теперь я хочу попросить у тебя прощения…

Я почувствовала, как он усадил меня на стол, а его язык скользит между моих ног. Плавный, нежный, горячий. Как его губы обхватывают то самое место, где всё ещё бьётся отголосок пульса.

Он словно пил меня. До дна. Мой живот напрягся, дрожь пробежала по всему телу. Я закрыла себе рот рукой, чтобы не простонать в голос. Он упивался мной… А я упивалась им…

— Моя богиня, — послышался шёпот. — Как же я хочу тебя…

Его пальцы скользнули внутрь плавно, нежно и глубоко. Там, где ещё вчера был страх, теперь — влажная пульсация. Я почувствовала, как плоть сжимается вокруг него, предавая разум.

Я подалась бёдрами навстречу ему, понимая, что только так могу забыть обо всём на свете.

А потом кончила… Сладко сжимаясь и судорожно глотая воздух.

Внутри всё сжалось, будто душа пыталась вырваться наружу через это наслаждение. Я корчилась, царапала стол, рвала бумаги — будто пыталась уничтожить прошлое, чтобы в этом пепле родиться заново.

— Если я снова увижу яд в твоих руках — я не буду просить. Я возьму. И буду брать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут… — послышался голос.

Он держал мою голову, гладил волосы — не как любовник, а как палач, который знает: казнь — это акт милосердия.

Я сначала сжалась — не от отвращения, а от того, что я впитываю его прикосновения. Те, что я фантазировала ночью, пытаясь проглотить комок обиды за то, что у Мархарта всегда есть причина, чтобы не ложиться со мной в постель. Всё то, что я представляла, когда Мархарт храпел в соседней комнате.

«Ты пахнешь потом. Прими ванну!» — слышала я снисходительный голос мужа в своих воспоминаниях. И чувствовала отвращение к себе.

И теперь — этот зверь в маске делает то, во что я не смела верить: что меня можно хотеть, а не терпеть. Он принимает меня всю. Такой, какая я есть, несовершенная, живая, мокрая…

От этого знания внутри всё перевернулось — как будто яд смешался с противоядием, и вместо смерти — жизнь. Больная. Горячая. Нечестная.

Идти я не могла. Я превратилась в собственный пульс, в собственную дрожь, в собственную слабость.

Он отнес меня на кровать, разжёг камин и накрыл одеялом.

А потом исчез так же внезапно, как и появился.

Я лежала на кровати. Тело всё ещё пылало, поэтому я сбросила одеяло.

Что-то внутри меня ломалось. Словно я впервые заглянула в глаза своей тьме. И та шептала: «Ты должна жить. Плевать на всех. Живи. Наслаждайся… Не строй из себя мученицу. Никто этого не оценит!»

Шёпот собственной тьмы пугал меня. Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела себя. Другую себя. С растрёпанными волосами, обнажённую, с расцелованными губами, с затуманенным от наслаждения взглядом, со следами его руки на груди. Я видела ту, которая готова кричать от наслаждения, отдаваться так, словно это последние минуты её жизни…

Нет! Нет! Это не я!

Она смотрела на меня, а я на неё… И я никак не могла её принять. Я не могла принять ту, которая опустилась настолько низко, что готова отдаваться мужчине, чьего имени она даже не знает…

— А толку с того, что ты пять лет отдавалась мужчине, чьих предков ты знаешь по именам до шестого колена? — хрипло смеялась она. — Что толку? Это не помешало ему отравлять тебе жизнь своими отказами. Это не помешало ему ранить тебя замечаниями и колкостями. Это не помешало ему завести любовницу и отравить тебя.

Я не ответила. Я сглотнула. Нервно.

И тут же дёрнула головой, чтобы прогнать видение.

Я оделся, глядя на разбросанные бумаги, на осколки яда, которые поблескивали в лунном свете на мраморе. Мои руки натянули рубашку, застегнули камзол и набросили на плечи плащ.

Я замер посреди кабинета.

Моя рука судорожно сжалась, словно боль внутри была настолько невыносимая, что тело отказывалось принимать ее.

Я смотрел на стол, смотрел на бумаги, покачиваясь, словно от слабости.

Сейчас, когда ясность возвращалась в мою жизнь, я осознал, что только что наделал.