— Какая же ты прекрасная… — вырвалось у меня, и я поцеловал её живот — горячо, почти с бешенством.

Её кожа пахла солью, страхом и чем-то тонким, женским — тем, что мужчины называют «запахом чистоты», даже когда она лежит связанная на столе.

— Прошу вас, не убивайте меня… — дрожащим голосом прошептала она, дёргая верёвки. — Можете взять картины… Всё, что угодно…

Я сорвал перчатку. Наконец-то — кожа к коже.

— Единственное ценное, что осталось в этом доме, — это ты, — сказал я, и пальцы скользнули между её бёдер.

Она была сухой. И я касался её нежно, словно пытаясь разбудить её тело. Я ласкал её, как вдруг почувствовал, что она набухла… Когда на мои пальцы потек первый её сок, я выдохнул. Она ещё помнит, как чувствовать…

Она задохнулась, когда я коснулся её набухшего бугорка — не резко, нет. Почти благоговейно.

— Нет… — прошептала она, но бёдра подались вперёд.

— Дай мне пять минут, — прохрипел я, и каждое слово давалось с трудом. — Только пять. И если скажешь «нет» — уйду. Клянусь.

Мои пальцы ласкали её — не как проститутку, не как трофей. Как святыню, которую я сам же когда-то осквернил в своих фантазиях, но теперь поклонялся.

Её тело отвечало мне раньше, чем разум.

Когда мой палец снова коснулся её набухшей плоти, она выгнулась — не от страха, а от признания.

Да. Вот оно. Это то, чего я ждал всю жизнь.

Она стыдится своего желания.

А я? Я обожаю его.

— Ты посмотри, как ты набухла… — прошептал я, поглаживая её горячее, мягкое и влажное лоно кончиком пальца. — Такая сладкая… такая готовая…

— Прекрати говорить такие… мерзости! — вырвалось у неё, но щёки горели не от стыда. От жара.

— Мерзость? — усмехнулся я. — Как ты можешь называть мерзостью то, что рождается в твоём теле?

Она не ответила. Только задрожала, когда я склонился между её колен и отогнул маску.

Нет… У меня есть всё, что можно пожелать. Но я готов отдать многое, чтобы коснуться губами ее лона, попробовать ее на вкус. О, какая она сладкая… Я не могу удержаться… Мне кажется, что это лучшее, что было в моей жизни… Я едва не простонал от наслаждения, чувствуя, как она течет от моей ласки.

И впервые за эту ночь поцеловал её — не в губы, нет. Туда, где бьётся её жизнь.

Она вскрикнула. Задрожала.

Её вкус — солёный от слёз, сладкий от страсти, живой от боли — опьянил меня сильнее любого вина.

Я ласкал её языком, пальцами, дыханием. Медленно. Настойчиво. И сам упивался ею. Мой член стоял, натягивая штаны. Он хотел погрузиться в нее полностью, а я лишь украдкой коснулся его рукой в надежде, что это хоть немного успокоит затвердевшую плоть.

— Ах… — выдохнула она, когда мои пальцы плавно вошли внутрь. — Не надо… Не делай так…

— Это почему? — спросил я, с сожалением оторвавшись от ее лона и облизав губы.

— Потому! — задохнулась она, а её бёдра снова выгнулись навстречу мне. Я прочитал по ее пересохшим губам что-то похожее на беззвучную молитву. Мне, моим пальцам, моим губам…

Я не спешил. Я изучал её — каждую дрожь, каждый вздох, каждый спазм, который предшествовал оргазму. Вряд ли муж ее так ласкал. Так ласкать жену не положено… А мне плевать, что положено, а что нет… Моему члену плевать, что мне твердит общество…

— А-а-ах… — вырвалось у неё, и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг моих пальцев.

— Какая же ты страстная… — прошептал я, и в голосе — не насмешка, а благоговение. — Я даже представить не мог, что ты так потечёшь… так сладко…

Она не ответила. Но её бёдра дрогнули навстречу мне. Маленькая бесстыдница… Что же ты со мной творишь!

Я усмехнулся и резко вошёл двумя пальцами, потом вынул, потом снова — глубже, медленнее, жестче. Одна мысль, что она течет от мои пальцев, вызвала во мне стон наслаждения.

Вторая рука скользнула выше, к животу, к груди — будто исследуя святыню, которую я сам же осмелился осквернить. Я оскверню ее… Я хочу этого… И она захочет быть оскверненной мной.

— Ах! — выгнулась она, впиваясь пятками в стол.

Это было божественно.

Я чувствовал, как она сжимает меня внутри — не как жертва, а как женщина, что наконец-то позволила себе быть.

— Прекрати… — прошептала она, но голос дрожал, лишённый силы.

Бёдра сами подались вперёд, насаживаясь на мои пальцы. И я снова вошел в нее, видя, как она закусывает губу. Ее животик подрагивал, ее соски набухли… А коленочки… Ее сладкие коленочки дрожали… Вот еще, моя сладкая… Еще раз тебя пальцами…

— Больше… — вырвалось у неё.

— Больше чего? — замедлил я. — Скажи. Назови. Иначе остановлюсь.

Я прижался губами к её уху:

— Скажи: «Пожалуйста… Возьми меня. Сделай так, чтобы я забыла всех, кроме тебя».

Сердце остановилось. Она просит. Она разрешает. Она не сказала. Не смогла.

Но тело ответило — выдохом, стоном, дыханием, движением бедер, что звали меня глубже.

Я ввёл два пальца — глубоко.

Потом вынул.

Потом снова — резко, точно как удар сердца после долгой агонии.

Она закричала. От наслаждения.

— Громче, — приказал я. — Пусть весь этот дом услышит, что ты моя.

Она молчала — и я вошёл снова. И снова… Грубо, жестоко. И сейчас чувствовал, как кровь закипает. Да, именно так я люблю… Я хочу, чтобы в этот момент ты была последней шлюхой. На моих пальцах, на моем члене, но при этом знала, что ты моя — королева… Мое сокровище… Моя святыня… Я буду шептать тебе это, чтобы ты помнила… Чтобы ты не забывала… Что ты моя… Что ты мой вдох и мой выдох….

Я смотрел, как её лицо искажается в экстазе, как слёзы катятся по щекам, как пальцы рвут верёвки.

И в этот момент я ненавидел себя. За грубость. За жестокость…

Потому что я — не герой.

Я — чудовище, которое вот-вот заберёт всё, не спросив.

Но сегодня… сегодня я держусь.

Даже когда член пульсирует под тканью штанов.

Даже когда дракон рычит: «Забирай! Она твоя!»

Даже когда я чувствую, как она течёт — не от страха. От желания. Когда мне хочется сорвать с нее веревки и оттрахать ее как последнюю шлюху, шепча о том, что она — моя богиня.

— Смотри на меня! — приказал я, поднимая голову.

Глаза её были полны слёз. Я хотел видеть, как она ломается. Как теряет имя, статус, стыд.

— Кончай для меня, — прошептал я, прижимая лоб к её лбу. — Теки… только для меня…

Тело её выгнулось дугой. Спазм прошёл по коже, как волна.

— Смотри на меня, — приказал я, поднимая голову.

Её глаза — мутные от удовольствия. Она захлёбывалась слезами и наслаждением. Да… Именно такой я хочу ее видеть…

Она выгнулась.

И я почувствовал, как она сжимает меня изнутри — не от страха. Как же она хочет…

— Кончи для меня, — прошептал я, прижимая лоб к её животу. — Теки.

Я снова поцеловал ее лоно, а потом стал жестко входить в нее пальцами.

— Я хочу, чтобы ты была моей богиней, моей шлюхой, моим сердцем, моей душой… — шептал я, склонившись к ее уху. — Хочу тебя всю без остатка… Хочу, чтобы ты корчилась от оргазма, кричала, хрипела, всхлипывала, текла… Теки… Еще теки… Ведь каждая капля тебя принадлежит мне…

И она кончила. Яростно. Ее тело изогнулось, а из ее груди вырвался животный звук. Я чувствовал пальцами, как она все еще сжимается. Ее тело забилось, словно в агонии… На щеках проступил румянец, высушивший слезы.

А потом стон облегчения… И ее тело стало опадать на стол… Я видел, как вздымалась ее грудь от тяжелого дыхания, как подрагивают ее закрытые глаза, как из полуоткрытых губ вырывается не то стон, не то мольба…

Я опустил голову. Не целовал ее между ног… Нет… Это был не поцелуй. Я впивался, лизал, как голодный зверь. Её соки на моём языке — это самое сладкое, что я когда-либо пробовал в жизни.

И мечтал, что она она будет кончать и просить еще…

Я не смог сдержать стон наслаждения — низкий, хриплый, почти звериный.