Но одна — молодая, чистенькая, робкая, с ясными, перепуганными и смущёнными глазами — перехватила мой взгляд. Она стояла чуть в стороне, притулившись к стене, как испуганный щенок. Её платье было чистым, но на локтях — потёртое. Волосы аккуратно собраны, не растрёпаны. Она не кричала. Не хватала за рукав. Просто смотрела — и в её взгляде был стыд.

Вот она. Та, кого я искал.

Я кивнул. Она сжала губы, будто боялась, что это сон, и вошла вперёд, ведя меня в крошечную каморку под самой крышей.

В крошечной каморке была кровать, столик, умывальник, камин и старый стул.

— Как тебя зовут? — спросил я, когда дверь закрылась.

— Лирина, — прошептала она, не глядя на меня.

— Ты давно работаешь здесь? Раньше я тебя не видел.

Она опустила голову. Пальцы дрожали, когда коснулись пуговицы на моём жилете.

— Я… работала горничной, — голос её был тихим, как дыхание на грани смерти. — У господина Барнделла. Но… его сын… проявил ко мне интерес. Сначала цветы. Потом — поцелуи. Я пряталась. Он был мне противен… А однажды он затащил меня в спальню, — она замолчала, глотнув воздуха, будто боялась, что слова задушат её. — Хозяйка сказала, что я — развратница. Вышвырнула ночью в дождь. Без рекомендаций. Без гроша. И еще всем растрезвонила обо мне…

Она подняла на меня глаза. В них — не соблазн. В них — боль.

— Я неделю ходила по домам… Никто не брал. «Ты же знаешь, что о тебе говорят», — шептали мне даже поварихи. А потом… — она опустила взгляд на свои руки. — Потом я поняла: мне не осталось ничего, кроме этой улицы.

Она потянулась ко мне снова, но я схватил её запястье. Не грубо. Но твёрдо.

— Остановись, — сказал я. — Я не за этим пришёл.

Она замерла. На лице — обида, страх, унижение.

— Вы… не хотите? — прошептала она, будто я отнял у неё последнюю возможность выжить.

— Я заплачу тебе за время, — мягко ответил я. — Сядь.

Она опустилась на стул, словно ноги перестали её слушать. И тогда — тихо, дрожащим голосом — вылилась вся её боль:

— Я мечтаю… просто вернуться. К работе, где не надо краснеть, глядя в глаза. Где можно встать утром и знать — я достойна смотреть в зеркало. А здесь… — она сглотнула, будто проглатывая слёзы. — Здесь я чувствую себя грязной. Даже когда моё платье чистое. Даже когда никто не трогал меня. Просто оттого, что я стою здесь. Что я — из этих.

Я смотрел на неё. И видел не проститутку. Я видел мать. Видел Аветту. Видел себя — мальчишку с Улицы Секретов, который прятался за мусорными баками, чтобы не смотреть, как очередная проститутка домой мужчину в парадном костюме. И думать в этот момент о матери.

— Возьми, — протянул я визитку. На ней — только имя и адрес мануфактуры. — Там работа. Еда. Крыша. Одежда. Детям — молоко. Никто не спрашивает, откуда ты. Никто не показывает пальцем. Это твой шанс начать новую жизнь.

Она взяла карточку. Пальцы дрожали.

— Спасибо… — прошептала она, будто не веря.

Я оставил на столе золотую монету — больше, чем она заработала бы за неделю. И вышел.

Но не ушёл. Остановился у двери. Прислонился к стене, прислушиваясь.

Секунда. Две. Я ждал. Мне уже самому было интересно, что она решит.

И — шорох. Щелчок. Звук тлеющей бумаги.

Я заглянул в щель под дверью.

Она бросила мою визитку в камин.

Пламя облизало её, и карточка исчезла, как надежда.

«Что ж, милая…» — подумал я, сжимая челюсти так, что зубы заскрипели. — «Это твой выбор».

Пока ты красива — ты веришь, что сможешь выбраться сама. Что однажды ты найдешь покровителя, который вытащит тебя отсюда, вознесет до небес, и у тебя будет карета, новые туфельки, красивые платья.

Мечта, которая сбывается редко. У единиц. Но легенды об этом заставляют красить опухшее от слез лицо и цеплять взглядом проходящих мимо мужчин.

Пока твое лицо не изуродовано ножом аристократа, решившего скрыть свое преступление под покровом ночи — ты думаешь, что ещё можешь вернуться к обычной жизни, сменить район, скопить денег на крошечный домик.

Пока в твоих глазах ещё есть слёзы, ты не видишь: из этого мира нет дороги обратно.

Я не стал задерживаться и просто ушел.

Я даю только шанс. А человек уже сам решает, как им воспользоваться.

Сегодня я дал шанс.

Глупая, глупая девочка.

Я думал о том, что если бы однажды моей матери предложили бы такое, она бы ухватилась за него. Я уверен. Но ей никто не дал шанса.

Я хочу найти ту тварь, которая изуродовала мать. Но боюсь, что грязные улицы навсегда спрятали его имя, так же как следы преступления.

Вернувшись в свое поместье, слыша, как мои шаги гулким эхом разносятся среди пустой роскоши, я заперся в своем кабинете.

— Хватит! Прекрати! — рычал я на себя, чувствуя, что должен быть там, рядом с ней. Что меня снова тянет к ее дому, к ее окнам, к ее запаху.

Меня злило это. Вместо того, чтобы провести вечер возле камина, на балу или в компании красавиц, я брежу чужой женой. Я схожу с ума по женщине, которую видел всего три раза в жизни! Причем говорил я с ней только один раз!

В дверь послышался робкий стук.

— Господин, портрет вашей матушки готов! Его только что доставили! — донесся голос дворецкого.

Я открыл дверь, видя, как слуги вносят накрытый тканью портрет матушки. Дворецкий вошел следом со шкатулкой.

— Вот, господин художник вернул вам ваш медальон. В целости и сохранности!

Я бережно взял медальон из шкатулки и снова надел его на шею. Дешевый, бронзовый с маленьким потертым портретом матери, это все, что у меня осталось от нее.

Слуги стянули покрывало, а я отошел на пару шагов, чтобы полюбоваться работой. Матушка в роскошном платье, на котором прорисован каждый блик жемчужины, выглядела прекрасней любой аристократки.

— Я знаю, — прошептал я, гладя золотую раму. — Знаю, что ты любила моего отца всю жизнь. Даже там, на дне, даже во сне на дырявом матрасе, ты шептала его имя… И это после того, что он сделал.

— Куда прикажете повесить? — осторожно спросил дворецкий, а слуги стояли наготове.

Я любовался портретом, вдыхая запах свежей краски. Эти роскошные ткани, которые огибают ее фигуру, эта дорогая вышивка, эти холеные руки, — об этом она могла только мечтать.

Я вспомнил потрепанное единственное платье, нитки на манжете, пожелтевший воротничок из старого кружева и руки, на которые было страшно смотреть. Маленькое колечко, которое мой отец подарил ей, уже не налезало на ее распухшие пальцы, поэтому она носила его на шее, на ленте.

Я не успел исполнить ее мечту. И стиснул зубы. Пусть так. Пусть хотя бы так. Может, она увидит… Может, обрадуется?

— Рядом с портретом отца, — приказал я. — Над каминной полкой.

Слуги тут же принесли лесенку и стали бережно вешать портрет на то место, где висел портрет папиной очередной законной жены. Когда они ушли, я сел в кресло, глядя на родителей.

— Вот, мамочка, — вздохнул я. — Теперь ты рядом с ним. Как ты и хотела, когда мы доедали последний кусок хлеба. До чего же у вас глупые сердца, женщины. Почему они продолжают любить тех, кто меньше всего этого заслуживает?

И я вспомнил Аветту. Я знал, что она отдала сережку в качестве компенсации. Хотя и не обязана была этого делать. Мне уже доложили об этом работники ломбарда. Я смотрел на сережку, которую выкупил оттуда. Она теперь лежала в моем кармане, как талисман. Она бесценна, ведь она касалась ее уха.

Зачем она это сделала? Это не ее долг. Это долг ее мужа. Почему же она погашает его?

Неужели она, как и моя мать, любит его, несмотря на то, что он сделал? Или она просто пожалела несчастную семью?

Я смотрел на два портрета.

«Неужели она любит его так же, как ты, мама, любила до последнего вздоха этого негодяя?» — думал я, глядя в глаза отцу.