Я отнесу ее на кровать, а потом войду в нее нежно, плавно….

И это вместо того, чтобы взять ее за волосы, прижаться к губам страстным, выжигающим ее душу поцелуем, а потом трахать ее, пока она не начнет задыхаться, пока не сможет стоять на ногах, пока на ее груди не останется след от моих пальцев, а на шее — следы от моих поцелуев. Пока ее стон не превратится во всхлипы. И она не кончит в очередной раз, содрогаясь от моих толчков.

Грязь улиц меня испортила. Меня возбуждает жестокость и грубость. Но я готов сдерживать себя. Сдерживать свою силу, свои фантазии, свое желание, чтобы она чувствовала себя женой, а не шлюхой.

Я понимал, что она больше не захочет видеть герцога Эрмтрауда. Поэтому маска. Глупая маска, которая скрывает лицо и мысли. Обезличенная, роскошная, покрывающая полностью лицо, станет моим новым лицом для нее.

Зря я думал про Аветту. Зря. Я чувствовал, что хочу снова увидеть ее. Посмотреть на нее… И я боролся с этим желанием, пока слуги убирали осколки из кабинета и выносили разбитую столешницу.

Она платит. Снова. Уже не первый раз. Не за себя — за него. За того, кто хотел её смерти.

И в этом — вся правда. Вся боль. Ведь моя мать тоже платила. Не деньгами — слезами, молчанием, ночами без сна. Она платила за то, что любила человека, который даже не помнил её имени.

Аветта делает то же самое. Отдаёт последнее, чтобы сохранить его честь.

Неужели она слепа? Неужели она не понимает, что он ее предал? Что он сбежал и не вернется? Что он хотел ее смерти! Разве можно быть такой слепой? Во что она верит?

В то, что она выплатит все его долги? Так нет же. Она их не выплатит! Там огромные суммы!

Но она упорно продолжает платить по его счетам, словно надеется, что ее мучитель за это погладит ее по голове и скажет: «Какая ты молодец!».

Я не герцог. Я не благородный. Я чудовище, которое знает: любовь к мучителю — это смертельная болезнь. И я стану твоим лекарством. Даже если тебе будет больно. Даже если ты будешь ненавидеть меня — до первого оргазма. Потому что я знаю: тело помнит правду. А разум лжёт, чтобы выжить.

— Господин! — послышался голос Флори. Он запыхался. — Я обо всем договорился. Я передал господину Тарвину, что долг якобы выплачен. И чтобы он отозвал своих головорезов. Правда, сейчас его нет дома. Но слуги сказали, что передадут ему мое письмо, как только он явится. Так что можете не переживать. Этот вопрос я уладил.

Только я собрался уходить, как послышался стук в дверь кабинета. Флори удивленно бросил взгляд на дверь.

— Доброй ночи, господин Эрмтрауд, — прошептал робкий, смущенный голосок. Передо мной стояла… Лирина. Та самая, которая сожгла визитку. — Я сегодня устроилась на работу в вашу мануфактуру…

Я уже видел на ней синее платье, отделанное кружевом, и легкий румянец на щеках.

Чистенькая, опрятная, с прической, в которой были дешевые шпильки, украшенные бантиками из обрезков кружев.

— Я прошла целителя… У меня все хорошо, — прошептала она, смущаясь. — И даже сняла комнатку. Мне сказали, чтобы я пришла к вам, если мне нужны новые документы. Вы могли бы помочь?

Я кивнул ей, чтобы она присела.

— Итак, как тебя будут звать? — спросил я, видя, что она робко присаживается на уголок стула.

— Можно… Эмилия… В честь моей бабушки… А фамилию я еще не придумала, — прошептала она, смущаясь еще сильнее. — Можно Грин!

— Флори! Достань список. Он в шкафу, — приказал я. Флори достал толстую черную тетрадь.

— Пиши. Эмилия Грин, — произнес я, видя, как управляющий обмакивает перо в новую чернильницу, которую тут же принесли слуги. — Сделаешь документы на Эмилию Грин. Сирота. Родителей не помнит. Воспитывалась родственниками.

— Дети есть? — спросил я у «Эмилии Грин».

— … Нет… Уже нет, — прошептала она, опустив глаза, а ее руки сжались. — Малыш умер через два месяца… От холода… Он простудился…

— Ну что ж, Эмилия Грин, — усмехнулся я, стараясь сдержать эмоции. — Завтра твои новые документы будут готовы. Что ж, Эмилия. Поздравляю с началом новой жизни.

— Спасибо, — едва не заплакала Эмилия, промакивая слезы стареньким платочком.

— Теперь ты сможешь спокойно выйти замуж, устроить свою жизнь. Никто и никогда не попрекнет тебя прошлым. Документы будут настоящими.

Я помолчал, давая ей возможность почувствовать, что все изменилось.

— Ты почему сожгла визитку? — спросил я.

— Я… Я не поверила, уж простите, — прошептала Эмилия. — Я привыкла не верить людям. Но потом решила проверить. Адрес-то я запомнила. Я же все-таки горничной работала. Знаете, сколько я запоминаю! Что принести, что унести… Иногда хозяйка как начнет тараторить, а тебе все нужно запомнить… Я пришла к мануфактуре… И все увидела в окно…

Она бросилась ко мне и упала на колени, покрывая поцелуями мои руки. Она плакала и целовала.

— Успокойся, — произнес я мягко. — Все хорошо…

— Я шла сюда… Я была уверена, что меня вышвырнут слуги… Тем более, что так поздно… — шептала она, задыхаясь слезами. — Но завтра на работу, а я не хотела опаздывать.

— Слуги знают, что если кто-то пришел с мануфактуры, его нужно пропустить. В любое время дня и ночи, — произнес я, гладя ее по голове. — Все, успокаивайся… Ты все сделала правильно… Теперь ты можешь начать честную жизнь.

Эмилия умолкла, прижавшись щекой к моей руке.

— Все, девочка, все, успокаивайся, — поднял я ее и поставил на ноги. Я стер слезы с ее щеки, а потом поцеловал в лоб. — Иди, отдыхай. Если что, возьми карету, пусть тебя отвезут домой.

— Вы так добры, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. — Почему?

— Я не добр, — произнес я. — Доброта — это когда даёшь нищей монету. Но в этом мире монеты быстро тратятся. Так что… не называй меня добрым.

Я просто очень зол на тех, кто сделал так, что доброта стала роскошью. Так что можешь считать это местью.

— Местью? — удивленно прошептала Эмилия, словно ожидала услышать нечто иное.

— Да, месть. Странно звучит. Я знаю. Но твое счастье — моя месть обществу.

Эмилия ничего не поняла, но кивнула так, словно поняла. А я не привык говорить неправду.

Она ушла, слуги доложили, что от кареты она отказалась. И тогда я отправил вдогонку слугу, чтобы он проводил ее.

— Что стоишь, разинув рот! Завтра идешь к Дармонду. Пусть выправит новые документы.

Флори смотрел на тетрадь и на имена. Они шли списком, который дает право на жизнь, на счастье, на любовь.

Он не испытывал перед ней благоговейного трепета, который испытывал я. Для него это были просто очередные бумажки, блажь богача, глупая прихоть хозяина.

Флори выписал себе на бумажку имя и все остальное, а потом сунул ее в карман. Я поставил тетрадь на место, гладя ее бархат. Почему? Почему тогда, когда я был совсем маленьким, в мире не нашлось того, кто бы сделал точно так же для моей матери?

Через десять минут полночь…

Полночь ещё не ударила оглушительным боем часов, но страх уже стучал в виски, как кулак палача по крышке пока ещё пустого гроба.

Я сидела у окна, свернувшись в комок, будто моё тело пыталось уменьшиться — стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Мешочек с золотом лежал на столе, тяжёлый, как совесть. Всего тридцать тысяч. Смех сквозь слёзы. Они придут. Они обещали.

Я хотела бежать. Но бежать было некуда. Я знала: на улице меня ждёт то же самое — только медленнее, без свидетелей, без последнего вздоха.

«Это всего лишь палец», — шептала я себе, глядя на мизинец, будто он уже не мой. — «Один палец. Не смерть. Боль и просто… отсутствие».

Но желудок сворачивался в узел, и в горле стояла тошнота — не от мысли о боли, а от унижения. Оттого, что герцог Эрмтрауд решает, сколько я стою. Что мои кости — монета в их грязной игре.

Я поднялась. Спрятаться. Затаиться. Может, они уйдут? Может, решат, что я сбежала?