Его супруга не выдержала и разрыдалась первой.

— Сколько приданого? — спросила я, видя, что девушка уже мысленно на мосту, свешивается через перила. Это было написано на ее измученном лице.

— Двести золотых, — прошептал мужчина, а я вздохнула. Я не обязана отвечать за поступки мужа, но… мне было так жаль бедняжку, что я попросила горничную принести мою шкатулку.

— Одну минутку, госпожа, — прошептала горничная, появившись в дверях.

Она вернулась бледная, трясущаяся со шкатулкой в руках. Я открыла замочек, видя, что она пуста. Не осталось ничего. Даже золотой булавки.

— Посмотри еще! — едва скрывая тревогу в голосе, прошептала я ей, как вдруг вспомнила про сережки, что сейчас на мне. Я сняла одну из них и протянула семье.

— О, благодарю вас, — заплакал отец. В глазах матери и дочери этот подарок стал спасением. — Простите, что мы… вот так вот… Сами понимаете…

Они еще долго рассыпались в благодарностях, а я смотрела на эту минуту счастья среди горя. В голове мелькало предложение, которое я перечитывала перед тем, как отправить в газету: «Приданое для дочери? За три года мы его удвоим!» И сейчас эти слова звучали как насмешка судьбы.

Семья ушла, а бледная горничная вошла в комнату.

— Мадам… Все пусто, — едва слышно прошептала она, а я видела, как дрожит ее рука.

«Пусто… О, боже… Он вынес из дома все!» — прошептало что-то внутри меня, словно не веря услышанному.

В такое сложно поверить…

Я держалась. Не плакала. Не бегала в панике. Не кричала.

Просто держалась. Из последних сил.

Был уже вечер, а шум вокруг банка не унимался.

Экстренные выпуски печатали один за другим, словно газеты решили использовать за день годовой запас бумаги.

Я лихорадочно соображала, что делать. Драгоценностей нет. Можно попробовать продать картины и дорогие вещи из дома. Но этих денег не хватит, чтобы погасить долги. И уж тем более вернуть фамильные драгоценности.

Мне страшно было разворачивать свежий, пахнущий типографской краской выпуск. Люди готовы были растащить банк по кирпичам. Требовали, чтобы вмешался король. Все требовали Лавальда. Но управляющий хранил молчание. Я видела его бледное лицо на фотографии. «Мы разберемся! Не переживайте! Расходитесь по домам!» — отвечал он.

Бедный, бедный мистер Эллифорд. Ему-то как раз больше всех и досталось.

Сотни жизней, сотни судеб, сотни надежд и чаяний — всё пропало.

Я знала, как муж вынес эти деньги.

Память услужливо подбросила мне воспоминание. «Это старинный семейный артефакт! Ты знаешь, как начался банк Лавальд? Мой предок был вольным наемником. И однажды убил мага. Конечно, он обыскал мертвеца и обнаружил вот этот бездонный мешочек. С этого начался банк. Тогда это был еще не банк. Это был просто мешочек, в котором хранились деньги друзей, знакомых. Потом они стали платить за хранение небольшие суммы…» — вспомнила я голос мужа.

Его тогда распирало от гордости.

«В него поместится всё! Однажды мой отец хотел проверить, сколько всего в него помещается. И в него переехал почти весь дом!» — смеялся Мархарт.

Тогда это казалось смешной шуткой. Но сейчас я понимала, как он смог вывезти целую сокровищницу.

— Госпожа, — послышался стук в дверь, а я увидела дворецкого.

Я приготовилась к очередному экстренному выпуску газеты.

— Я, конечно, понимаю ваше состояние, — замялся он. — Но завтра пора выплачивать жалованье слугам. Не могли бы вы подсказать, будет ли жалование?

— Я постараюсь вам все выплатить, — сглотнула я, но внутри всё сомневалось. Смогу ли? У нас большой штат прислуги. Он требовал огромных денег. Где я их найду?

— Я не вывожу… — проскулила я, сжимая кулаки и трясясь от нервов.

«Без паники! Ты не должна отвечать за преступления мужа, — твердила я самой себе, пытаясь успокоиться. — Ты всего лишь его жена. Ты сама в шоке!»

За день я не смогла заставить себя поесть. Вместо желудка — сплошной комок нервов. И любая мысль о еде вызывала тошноту.

«Он убил его… Убил мое детище… Мой банк. Мою гордость. Сделал меня соучастницей ограбления… Ведь это я приводила клиентов. Я жала им руку и говорила о том, что банк Лавальд — самое надежное место на свете… Я смотрела им в глаза, я писала письма-предложения…» — вертелось в моей голове.

Зачем нужно было грабить собственный банк? Неужели ему было мало того, что приносил банк? Денег было достаточно! Даже более чем!

Наверное, я никогда не пойму людей, которые выбирают сиюминутную выгоду, перечеркивая все перспективы.

Нужно что-то придумать! Я зажмурилась, но в голове ни одной дельной мысли.

— Банк! Банк Лавальд лопнул! — ворвался Флори в мой кабинет, как будто за ним гналась сама смерть. — Вы слышали новость⁈ Его ограбили! Банк разорился! Пропали все деньги, все украшения! Всё пропало!

Я не поднял глаз от писем. Только слегка сжал ручку пера — так, что чернила брызнули, будто кровь из раны.

— И что? — спросил я, когда газета шлёпнулась мне на роскошный стол, будто труп на мраморную плиту.

Флори задохнулся. Его пальцы вцепились в край моего стола, будто пытаясь удержать реальность от разрушения.

— И то! Там были и ваши деньги! — выдавил он, голос дрожал, как струна перед обрывом. — Большие деньги! Двести тысяч золотых!

Я медленно поднял взгляд. В его глазах — не тревога. В них — паника скупердяя, чья монетка закатилась в щель между досок.

— И что? — повторил я почти ласково. — Разве это сумма, за которую стоит переживать? Ну сгорела — и сгорела. Мелочи какие…

— Мелочи? — прошептал управляющий, будто я осквернил святыню.

— Может, хватит делать из них религию? — я встал, и голос мой стал ледяным, как клинок, вонзённый в сердце. — В мире есть столько важных вещей…

…Например, она.

Она — и есть мой бог. Её боль — мой алтарь. Её страх — мой святой огонь. Я бы продал каждую свою монету, чтоб увидеть, как она улыбнётся. А если бы она велела — сжёг бы этот город дотла, лишь бы в пепле остались только мы двое.

И теперь… теперь она лежит в том доме, как мёртвая птица в клетке. Отравленная. Преданная. Обманутая. А я… я не смею войти. Не смею взять. Не смею даже дышать слишком громко — боюсь, что мой вздох разобьёт её, как стекло.

Но сегодня я должен выйти на улицу. Должен пойти туда, откуда не возвращаются благородные господа, особенно если у них при себе есть тугие кошельки. Туда, где моя кровь кричит воспоминаниями, словно раненый зверь.

Я шёл по Улице Секретов, как ходит человек к могиле матери. Снег падал молча — как будто боялся нарушить позор, висящий в этом квартале. Уличные фонари мерцали, отбрасывая тени, похожие на крики о помощи, искривлённые, жуткие в своей беспомощности. Здесь пахло дешёвыми духами, потом и отчаянием. Здесь не жили — здесь выживали, выменивая плоть на хлеб, на крышу, на шанс проснуться завтра.

Я понимал, что благородный герцог не должен разгуливать здесь. Это может ударить по его репутации. Поэтому пользовался маской. Впрочем, так делали все аристократы, если им вдруг захотелось познать прелести не холеных, капризных проституток из дорогих борделей, а простых девушек, которые за золотой готовы даже вылизывать твои сапоги. Только здесь они могли дать волю самым тёмным фантазиям, а тело, которое не выдержало этих фантазий, можно оставить в каком-нибудь тёмном переулке. Сюда шли те, чьи фантазии не ограничивались лёгкими шлепками. Ведь с этими дамочками можно было делать всё, что угодно. И тебе ничего за это не будет.

Девушки вытянулись, как голодные кошки, облизывая губы.

— Господин! — шепнула одна, пальцы уже на моих пуговицах. — За вами приходила смерть? Или любовь?

— Я не для вас, — бросил я, не останавливаясь. Я видел их глаза. Они остекленели, стали равнодушными. Словно они уже смирились с положением вещей. Они уже не стирали платья, не делали причёски. Только размалёвывали лица, чтобы скрыть усталость и следы побоев.