Он смотрел на меня так, словно уверен в том, что я лгу.

— Мадам, не надо врать! — скривился дознаватель.

— А зачем мне врать? — удивилась я, вставая с кресла. Я направилась в кабинет, взяла письмо о возврате долга и договор с аукционным домом.

— Вот, пожалуйста, — протянула я ему бумаги. Как хорошо, что я никогда не выбрасываю документы! — Можете пересчитать. Это не те деньги, которые вы ищете. Это то, что мне удалось достать. Он оставил меня ни с чем. Даже мои шкатулки опустошил. Я осталась одна, без денег, еще и должной слугам. С которыми я расплатилась платьями и вещами. Можете найти их и спросить.

В комнате стало тихо.

— Вы странная женщина, мадам Лавальд, — он медленно перелистывал мои бумаги. — Все бегут, прячут имущество… А вы? Вы отдаёте последнее. Либо вы тот самый образец благочестия, о котором столько говорят… Либо рассчитываете, что король проявит к вам снисхождение.

— Я не то и не другое. Вы что-то еще хотите узнать? — спросила я, глядя в удивленные глаза дознавателя.

— Я хочу постараться расплатиться всем, что у меня осталось, с людьми, — произнесла я. — Поэтому верните деньги на стол. Пожалуйста.

Мешочек лег на стол, а я прижала его к себе.

— Мадам, дело серьезное. А вы мне явно что-то не договариваете! — произнес строгим голосом дознаватель. — Как вы могли не заметить, что муж вывозит деньги из банка? Если посчитать, сколько он вывез, то он должен был передвигаться на нескольких каретах, битком набитых золотом и украшениями.

— Нет, — ответила я, снова направляясь в кабинет мужа и беря старинную книгу «Перечень фамильных артефактов семьи Лавальд».

Я принесла ее и положила перед носом Касиля.

— Вот, — ткнула я на описание мешочка. — Этого вполне достаточно, чтобы уместить в нем целый банк. Так что мой муж сбежал налегке.

— Я возьму эту книгу? С вашего позволения! — произнес Касиль, бережно закрывая старинный фолиант.

— Берите, — махнула я рукой.

— Мистер Эллифорд о вас очень высокого мнения, — внезапно послышался голос. — Он говорил, что банком управляли вы.

— Отчасти, — произнесла я, как вдруг встрепенулась. — Как он? Как мистер Эллифорд?

— Он в безопасности. Идет на поправку. Но ему очень сильно досталось, — послышался голос Касиля. — Хорошо, что стража успела его отбить. Можно сказать, что это чудо…

Я вздохнула и чуть не заплакала от облегчения. Бедный мистер Эллифорд идет на поправку. Это очень хорошо.

— Он говорил о вас как о человеке с деловой хваткой и кристальной честностью, — я услышала в голосе улыбку. — Я вот о чем. Через неделю состоится суд. Предварительный. И вам ничего не угрожает. Пока что. Однако, есть и плохая новость. Все имущество вашего супруга — особняк, предметы роскоши, — все это будет конфисковано и продано, чтобы сумму поделить между всеми вкладчиками. На ваше имущество уже наложен арест. Поэтому ничего продавать больше вы не в праве.

Передо мной легла бумага с королевской печатью.

Мои пальцы сами сжались в кулаки под складками платья. Кожа на шее покрылась мурашками, будто чьи-то невидимые пальцы уже тянулись ко мне.

— С сегодняшнего дня. Королевский запрет на продажу поместья. Вы не можете его продать. Мне жаль, мадам, — произнес Касиль, а я смотрела на бумаги на столе. — Но оно пока еще ваше. До решения суда.

Бумага с королевской печатью легла на стол, как гробовая плита.

Я смотрела на неё и думала: вот и всё. Никакого домика. Никакой Розали Флетчер. Никакой новой жизни.

Только долг. И молчание.

И этот мешочек с чужим золотом — теперь и он не мой.

— Про обстановку в документе ничего не сказано. Заметьте. Так что ею вы можете распоряжаться. Пока что. Поскольку на письме стоит вчерашнее число… мешочек оставьте себе, — произнёс Касиль, и в его голосе — не милость, а отсрочка. — Но, мадам… Я бы на вашем месте бежал. Далеко. Затерялся бы. Спрятался бы там, где вас не знают.

— В смысле? — спросила я, и в ушах всё ещё звенел стон моего тела с прошлой ночи — стон, который я до сих пор не знаю, как называть: стыдом или наслаждением.

— Люди злы на банк Лавальд, — тихо сказал он. — А вы — близко. И вы — живая.

— В смысле? — спросила я, не понимая, о чём это он.

Он наклонился ближе. Так близко, что я почувствовала запах кожи на его перчатках и холодный блеск королевской печати на перстне. В его голосе появилось нечто, что не было в уставе:

— Я бы бежал. Не просто бежал — исчез. Потому что люди… Они не разбирают, кто жена, а кто сообщник. Они видят — Лавальд. И этого достаточно.

Его тон сменился. Он говорил мягко, почти по-человечески, но за этой теплотой сквозила сталь — та самая, что режет тише, чем нож. Глаза его не отводили взгляда, и мне показалось, что он уже видит меня в толпе: сорванное платье, растрёпанные волосы, босые ноги в грязи. Он уже видит, как они тянут меня за руки, за шею, за волосы — не к суду, а к расплате.

— Люди очень злы на банк Лавальд. Ваш супруг находится далеко. А вы тут… Близко. Знаете, у людей есть такая черта. Когда они не могут дотянуться до настоящего виновного, они бьют то, что попадается им под руку. Не попадитесь вы им под руку, мадам.

Внутри у меня всё сжалось — не сердце, нет. Живот. Там, где ещё вчера билось желание, а сегодня — пепел. Я вспомнила, как бежала по аллее в прошлой жизни, как сжимала в руке телефон, как кричала в пустоту, зная: никто не придёт. И вот история повторяется. Только теперь я не в подъезде — я в руинах собственного величия.

— А вы не думаете, что мое бегство, — произнесла я, глядя прямо в темноту его проницательных глаз, — станет тем самым подтверждением моей причастности?

Я подняла подбородок, голос дрожал, но я не позволила ему дрогнуть всерьёз.

— Не только в глазах короля, но и в глазах людей? Бегут только преступники. Те, кому есть что скрывать и прятать. Мне нечего скрывать и нечего прятать. Поэтому я останусь.

Я промолчала, но мое тело говорило за меня. Я чувствовала нервную дрожь в руках.

— Может, вы только и ждете, что я побегу? Как крыса с тонущего корабля? И тогда вы смело сможете представить, как соучастницу? Вы же тоже человек. И раз вы не можете дотянуться до моего мужа, то вот она я. Здесь. Перед вами, — закончила я свою мысль.

Мои слова упали на пол, как удар кулаком по мрамору — чётко, холодно, без права на сожаление.

Касиль медленно улыбнулся. Не насмешливо — с уважением.

— Мне говорили, что вы чрезвычайно умная женщина. И сейчас я сам в этом убеждаюсь. Такие редко встречаются. И в основном они уже старухи. Но в вашем случае вам придется выбирать. И я вам не завидую.

В этот момент — как будто сама судьба решила вмешаться — послышался стук в дверь.

Я подумываю выплатить долги банка Лавальд. Серьезно. Я близок к этому решению. Она страдает, а я понимаю, что это не ее долг. Это долг ее мужа.

Но она готова взять на себя его долги.

Что это, если не любовь?

Ни один человек на моей памяти в здравом уме не взвалит на себя чужой долг. А уж тем более долг того, кто причинил тебе столько боли, разумеется, если это не любовь.

Я думал. Сумма по моим меркам не такая уж и большая. Выгрести одну сокровищницу и оплатить все. Конечно, доверие банку это не вернет. И оттого, что я выплачу эту сумму, банк не станет принадлежать ей. Он так и останется собственностью Лавальда. Выходит, что он выдохнет с облегчением за то, что какой-то добрый дракон избавил его от нервов и преследования.

Мне эта мысль не нравилась.

Но еще больше не нравилась мысль о том, что Лавальд со спокойной душой сможет вернуться сюда. И никто по закону не будет иметь право его преследовать. В сухом остатке мы имеем что? Счастливый Лавальд, довольные люди и ее спокойная совесть.

— Проклятье!

Я ударил кулаком по столу с такой силой и яростью, что в дорогом дереве осталась вмятина.

— Проклятье!