Если он задумывался о ребенке, это значило, что настроение его вот-вот полетит к чертям. Так же боль в горле предвещает простуду. Ему совсем не хотелось весь день думать только об этом.

Стоило его настроению испортиться, как у Пьеро сразу возникало желание словить кайф. Навязчивость этого стремления его удивляла. Он полагал, что пристрастие к наркотикам исчезло, точнее говоря, что оно существенно ослабло. Но когда оно возвращалось, он поражался, каким сильным оно оставалось.

Представьте себе на минуточку чучело волка. Он давно лишился жизни, его выпотрошили, все органы вынули, шкуру набили опилками и зашили. Вставили стеклянные глаза и в заданной позе выставили напоказ в музее. А теперь вообразите, что, несмотря ни на что, этот волк разгуливает как ни в чем не бывало, ведет себя так, будто ничего не случилось, пускает от голода слюни, все суставы у него гибкие, он ходит рядом с вашей кроватью абсолютно реально, словно он живее всех живых. Интересно, как вы отреагируете на такое потрясение?

Пьеро пулей вскочил с кровати, как будто его желание осталось в постели и он мог от него таким образом избавиться. Он оделся и спокойно пошел прогуляться.

Когда Пьеро проходил вестибюль, его по имени окликнул портье и сказал, что для него передали письмо. Пьеро подошел к стойке и взял протянутый конверт. Письмо не адресовалось непосредственно ему. Слова на конверте были выписаны каллиграфически, а украшавшие каждую букву завитушки делали их похожими на цветочные усики. Там значилось: Послание членам труппы замечательного цирка, в котором много клоунов, чтобы его прочел кто-нибудь из руководства.

Пьеро надорвал конверт, вынул письмо и внимательно его прочитал:

Не могли бы вы найти возможность, чтобы один из ваших клоунов навестил маленьких пациентов Центральной городской больницы для больных и обездоленных детей? Мы не в состоянии оплатить ваши услуги. Но если бы вы могли это сделать в качестве благотворительной акции, несчастные дети восприняли бы это как великое благодеяние.

Письмо его удивило и растрогало. Ему импонировала правдивость, с которой оно было написано. Еще ему очень понравилось, что кто-то ждал от него чего-то хорошего. И честно говоря, ему самому хотелось пообщаться с детьми.

По дороге в больницу Пьеро заглянул в театр и прошел за кулисы в бутафорскую, где решил подобрать себе подходящий клоунский костюм. Он нацепил на лицо круглый красный нос, а на голову надел помятый цилиндр с прикрепленной сбоку гвоздикой. Поднял с пола старый, обшарпанный чемодан. Потом взглянул на себя в зеркало. Он чуть не испугался оттого, насколько быстро преобразился в клоуна.

Когда Пьеро пришел, его проводили в общий зал на втором этаже больницы. Медсестра подняла над головой колокольчик, позвонила, и тут же стали собираться дети.

Маленькая девочка тянула за собой внутривенную капельницу, как будто вывела на прогулку домашнего страуса. У другой девочки было наложено много швов в тех местах, где ее покусала собака. Она выглядела как кукла, заштопанная черными нитками. Подошел мальчик с рукой в гипсовой повязке, покрытой чернильными рисунками. Когда он вырастет, наверняка станет моряком, настоящим морским волком, покрытым татуировками. Другой паренек ковылял с ортезом на ноге, но выглядел он тем не менее радостно. У третьего мальчугана была повязка на голове. Еще у одного малыша обгорела кожа. Несколько детей въехали в зал в инвалидных колясках.

Все они походили на боевых ветеранов, получивших ранения в испытаниях детства в ходе Великой детской войны. Возможно, и сам он так и не оправился от ран своего детства. Отличало Пьеро от этих детей только то, что их раны были снаружи.

В зале на небольшой эстраде стояло пианино. Он сел за инструмент и начал играть для детей. Пианино было простенькое. Звук издавало слабенький. В этом звуке было что-то детское, как если ударять по пластинам ксилофона металлическими молоточками. Оно напомнило ему пианино, на котором он учился играть в приюте.

Инструмент оказался своенравным. Ему не хотелось играть. Ему хотелось, чтобы его оставили стоять в углу зала. Пьеро дал почувствовать пианино, что оно способно на великие свершения. Как будто он приглашал застенчивую девушку на танец. Тут Пьеро и пианино поняли друг друга, и инструмент разразился каскадом восхитительных звуков.

Дети не могли поверить своему счастью. Они ерзали на своих стульчиках, как дребезжащие кастрюльки с соусом на плите. Некоторые даже встали и принялись на месте пританцовывать.

С тех пор как он выступал перед детьми, прошла уйма времени. Пьеро уже забыл, как было здорово дарить им радость. Кто забывает о детских невзгодах так же, как сами дети?

Взрослым не дано испытывать счастье. Это удел детей. Попытка взрослого испытать счастье обречена на неудачу. Единственное, что остается взрослым, – делать счастливыми других. Это дарит им ощущение удовлетворения. Пьеро всегда нравилось доставлять удовольствие другим, это стало его работой с тех пор, когда он был еще ребенком. Именно поэтому они с Розой начали выступать со своими номерами.

Он так себя чувствовал, будто вспомнил о своем жизненном предназначении. С того мгновения, когда они встретились с Джимми Бонавентурой, он ощущал какую-то опустошенность.

Пьеро кончил играть, встал и отвесил низкий поклон. Дети восторженно хлопали в ладоши. Он выпрямился и протянул перед собой руку вверх ладонью, как будто ему показалось, что пошел дождь, и он хотел получить подтверждение своему предположению.

– Ты это почувствовал? – спросил он мальчика с повязкой на глазу, который сидел в первом ряду.

– Мы же в доме, – ответил парнишка. – Дождик не может нас здесь промочить.

Пьеро отошел к краю сцены, где оставил свой чемодан. Положил его на пол, отстегнул пряжки и поднял крышку. Потом сунул внутрь обе руки, вслед за этим занырнул в чемодан по плечи. Девочка с кислородной маской на лице глубоко вдохнула, с волнением ожидая ответа на вопрос, что Пьеро там найдет. Он извлек из чемодана зонтик, держа его в руках так, чтобы все видели. Это был именно тот зонтик, который сконструировала Роза с присущей ей неиссякаемой изобретательностью. Она набросала его эскиз в блокноте, когда они с Пьеро встретились и стали вместе жить в гостинице «Валентин». Они не стали его делать не потому, что в конструкции зонтика были какие-то изъяны – он был безупречен, – а из-за затрат. Роза сказала, что делать такие зонтики слишком дорого. Но Пьеро подумал: «Это, наверное, потому, что черный зонтик нагоняет на нее грусть и тоску. Как и на меня».

Пьеро раскрыл зонтик, и его купол тут же вывернуло наизнанку, словно от сильного порыва ветра. Он схватился за край зонтика, как будто ветер чуть не сбил его с ног, а потом на цыпочках обошел его вокруг, почти так же, как это сделал бы балетный танцор. Зонтик продолжал кружить его по залу, как свихнувшийся волчок. Он смело сражался с ветром, который хотел его повалить. Потом ветер стих, Пьеро сел на пол, а зонтик принял обычную форму. Пьеро вытянул руку, чтобы проверить, идет ли еще дождь. После этого закрыл зонтик.

Маленькая девочка хлопала ему протезированными руками.

Медсестра сказала Пьеро, что ему нужно уходить, потому что малышам уже пора спать. Дети просили его продолжать представление. Они не хотели, чтобы он от них уходил. Они двинулись за ним по коридору. Когда Пьеро обернулся, он увидел, что дети запрудили весь коридор. Как будто они собрались там по его душу.

– Не уходи. Не уходи! – кричали они ему.

Они бы убили его своей безмерной любовью. Медсестра открыла дверь пожарного выхода, он скользнул в проем и выскочил на улицу.

Пьеро помнил всех детей в приюте. Тех, кого он там оставил. Он был так влюблен в Розу, что редко вспоминал других детей, с которыми вырос. Он так мало думал о них в прошедшие годы, что все еще представлял их себе маленькими, в каком-то состоянии заторможенности, из которого они никак не могли вырасти. Они будут оставаться в своих кроватях в пижамах покроя начала века до скончания времен. Они все еще ждут его, надеясь, что он выступит перед ними со своими забавными трюками. От этих мыслей сердце его разрывалось.