– Ой, я видел одно такое кино! Ты там просто великолепна!

Она открыла дверь в гостиницу «Валентин», а Пьеро придержал ее, когда она закрывалась за Розой. Он поднимался по лестнице сразу же за ней. Ей казалось, что он – ее тень. Как будто он был к ней пришит. Ступеньки творили чудеса. Они очень напоминали ступеньки в сновидениях. Они были как гармошка. По некоторым подниматься приходилось слишком долго. А над другими Роза могла бы без труда пролететь, будто силы притяжения не существовало.

Так желание перекраивает физическую сущность вещей: прижимая палец к пластинке, замедляешь ее вращение, чтобы расслышать каждое слово и всё запомнить.

Не успели они войти в комнату, как Пьеро прижал Розу к голубым обоям. Она подняла ногу и обхватила ею его за бедра. Как только он к ней тесно прижался, она ощутила его член. В недоумении она опустила взгляд вниз. Потом расстегнула его брюки, запустила в них руку и почувствовала его.

Пиджак упал с него на пол. Никогда еще она так не возбуждалась, глядя, как кто-то раздевается. Скинув с себя всю одежду, она восхитилась собственным телом, как будто увидела его впервые, и увиденное ей очень понравилось. Роза скатала с ноги чулок и поразилась, насколько она худенькая. Потом пошевелила пальцами ног и также осталась ими вполне довольна.

Увидев груди Розы, Пьеро сжал их обеими руками и зарыл между ними лицо. Он сорвал с плеч подтяжки. Брюки еще не успели упасть, как он уже был внутри Розиного тела. Пряжка ремня стукнулась о пол, как якорь корабля.

Они переместились на кровать. Пьеро обнимал Розу за плечи и входил в нее все энергичнее и глубже. Она так громко кричала, что он испугался, как бы ее не услышали соседи. Дело здесь было вовсе не в том, что они могли возражать. Может быть, им очень нравилось слушать, как Роза занимается любовью. Просто Пьеро хотелось все сохранить только для себя. Это его безумно заводило, и если бы другие слышали ее стоны – это было бы равносильно тому, что они видят Розу голой.

Он вышел из нее и снова вошел. А когда кончил, почувствовал себя так, будто все тело его разрушено каким-то чудесным способом. Потому что она выжала из него все жизненные соки. Они оба глубоко дышали, смотрели друг на друга и смеялись, смеялись, смеялись…

Пьеро не чувствовал себя преступником, занимаясь любовью. Как здорово! Он поверить не мог, что Роза рядом с ним. Как здорово! И на ней нет никакой одежды. Как здорово! Ему хотелось собрать все ее вещи и выкинуть за окно, чтобы она всегда была рядом с ним обнаженной и не могла никуда от него снова уйти.

– Какой твой любимый цвет? – спросил Пьеро.

– Темно-синий. Почти черный, – ответила Роза.

– Какой твой любимый возраст? – не отставал он.

– Одиннадцать лет.

– У тебя есть любимая птица?

– Робин.

– Ты и впрямь такая девушка, которой должны нравиться робины. Ты вполне можешь оценить их неброскую красоту.

– Спасибо.

– Какая твоя любимая книга?

– Я видела кукольное представление «Тартюфа» Мольера, от которого смеялась до упаду.

– Как случилось, что ты стала такой начитанной?

– Я много книг читала детям, когда была у них гувернанткой. Они всё понимали. И даже если не понимали, спокойно лежали и слушали, пока я читала то, что предназначено взрослым.

– Ты, наверное, всю их жизнь разрушила! Мне дела нет до того, кто что говорит, но от всех этих странных романов с их сложными проблемами дети становятся грустными.

– Эти дети богатые. Они будут грустными независимо ни от чего.

– Да, это так. Если можешь себе позволить грустить, зачем же, черт возьми, себе в этом отказывать? – согласился Пьеро. – Получай от этого удовольствие. Ну ладно, а какая еда тебе больше всего нравится?

– Омары.

– Омары! Это вполне в духе твоих затейливых ответов на другие вопросы. Уж не знаю, что это был за человек, с которым ты раньше встречалась, но я тебя такими изысканными блюдами потчевать не смогу.

– В последнее время мне больше по нраву хлеб с вареньем.

– Мне тоже. Обожаю тосты с вареньем по утрам. Ты всегда прекрасно ладила со всеми малышами в приюте. Из тебя бы получилась замечательная мать.

Роза зарделась как маков цвет. Пьеро нравилось, когда ее щеки покрывались таким густым румянцем. Это всегда вызывало у него прилив желания.

– Нам нужно будет завести ребенка, – сказал он.

– Нет, не говори так. Мы не можем. Ты сам это знаешь. Мы ведь нищие.

– Я заработаю целое состояние, лишь бы ты родила нам ребенка, – настойчиво прибавил Пьеро.

– Как же ты это сделаешь?

– Пока не знаю. Но ребенок будет в шоколаде.

– С большими-большими голубыми глазами, – добавила Роза.

– И темными волосами.

– Нет, со светлыми, как у тебя.

– И мы будем ему читать романы с витиеватыми проблемами, чтобы он день-деньской ломал над ними голову! – воскликнул Пьеро.

– Ты будешь играть ему на пианино свои печальные напевы, и он будет плакать без всякой причины. А мы ему будем говорить: «Детка, дорогая наша маленькая деточка, что, скажи на милость, с тобой приключилось?»

– А ребенок понятия не будет иметь, почему плачет.

– Давай сделаем так, чтоб он боялся мира, тогда он будет сильнее хотеть с нами обниматься, – сказала Роза, садясь. – Когда он скажет нам, что в кладовке прячется чудовище, мы вместо того, чтобы назвать его дурашкой, забьем вход в кладовку досками.

Иногда, когда у Пьеро портилось настроение, к ужасу своему он вспоминал Элоизу. Она повсюду ему мерещилась, он везде видел ее краем глаза. Когда он возвращался домой с работы, в трамвай вошла женщина в рясе. По жилам его тут же пробежало беспокойство, будто из потревоженного улья разом вылетели все пчелы. Он выпрыгнул из трамвая и, перекувырнувшись в воздухе, приземлился на ноги. Все пассажиры высунули головы из окон трамвая, чтобы на него посмотреть. Монахиня тоже выглянула. При внимательном взгляде на нее сразу становилось ясно, что ей уже за семьдесят. В ее лице грубыми набросками запечатлелись все его былые выражения.

Внезапно Пьеро захотелось уколоться. Когда он это сделал, героин разлился по телу, всюду зажигая свет, как будто кто-то показывал ребенку, что привидений в доме нет. Потом он подумал о Розе. Увидев его под кайфом, она бы никогда после этого с ним не осталась. Все встало на свои места.

После того как в ту ночь они были близки, Пьеро рассказал Розе, что сидит на игле. Она машинально бросила взгляд на его руки. Их покрывали рубцы, напоминающие кляксы от черных чернил. Она поняла, что это следы от инъекций.

– Я не собираюсь тебе врать. В эти годы, когда тебя не было рядом, я пристрастился к героину. Отчасти это было связано с тем, что у меня никого не было. А поскольку не было семьи, отсутствовала и личность. Мне дела не было до того, что я мог умереть. Наркота давала мне цель, хоть это жалкое оправдание. Убогая причина. Но по утрам я просыпался, зная, чего хочу. Если бы не это, ощущение потерянности по утрам могло меня довести до чего угодно. Потом я вбил себе в голову, что могу тебя найти. И мне захотелось освободиться от моего пристрастия. Мне становилось противно при мысли о том, что ты можешь увидеть меня обдолбанным.

– А я тебя таким не видела.

– И никогда не увидишь.

В одной руке Пьеро держал чемодан, в другой – картину. Он переехал жить в номер к Розе. Когда он вошел, вокруг него клубилась снежная пыль, как пыль от двух тряпок, которыми одновременно стучал по классной доске ребенок, стиравший с нее написанное. Роза оставила комнату неприбранной, как девица, привыкшая иметь прислугу. На деревянной спинке стула были вырезаны ирисы, его сиденье совершенно протерлось. Разбитую чайную чашку кто-то склеил. Желтое одеяло валялось на полу все измятое, как яичница-болтунья.

Ей нравилось, как он обладает ею раздетой. Но также ей нравилось, как он обладает ею одетой. Он помогал ей застегивать пуговицы. Или брал ее шляпу и надевал себе на голову. Как будто забывал, где кончается она и где начинается он. Ей нравилось, как он катает ее на раме велосипеда. Ей нравилось, когда, разговаривая во время прогулки, он поворачивался к ней лицом и шел спиной вперед, чтобы во время беседы видеть выражение ее лица. Ей нравилось, как он громко хохочет над любой шуткой, прозвучавшей по радио.