– Ну да. Тогда тебе нужно найти такого клоуна, который бы постоянно падал отовсюду и плакал.

В трамвае Роза вынула из кармана кусочек бумаги и огрызок карандаша. Листок она положила на сиденье между собой и Пьеро. И стала записывать все, что только что ему говорила.

– Мы сможем разъезжать по разным городам, о нас узнают во всем мире. Про нас станут писать всякие истории в газетах.

Пьеро выглядел заинтригованным. Он всегда жил только настоящим моментом, ему никогда не приходило в голову заглядывать в будущее. А Роза всегда смотрела далеко вперед.

– А наше выступление мы оставим на самый конец, – заявила она. – Давай сделаем огромную луну и будем вместе под ней танцевать.

– А если луна свалится нам на головы и убьет нас?

– Мы ее подвесим на очень прочных веревках.

– А как это представление будет называться?

Некоторое время Роза пристально смотрела на Пьеро. Потом перевела взгляд на свою бумажку, что-то на ней нацарапала и показала ему. Вверху листка печатными буквами было написано: ФЕЕРИЯ СНЕЖНОЙ СОСУЛЬКИ.

– Ну как тебе?

– Много клоунов, да?

– Все, кого сможем найти.

Они знали, что вместе у них работа спорится. Теплый, как святая вода, растаявший снег капал с шапки Розы ей на нос.

– Если у тебя хорошее шоу, ты с ним путешествуешь по всему миру. Можешь себе такое представить? – спросила она. – Укладываем все наши приспособления в поезда и на корабли и отправляемся в самые замечательные уголки мира.

– Мне никогда такое в голову не приходило. Какая чудесная мысль!

Пьеро какое-то время сидел, пытаясь принять к сведению эту новость. Он считал, что Розины мечты просто восхитительны.

– Но ведь это потребует огромной работы, – сказал Пьеро. – Я лично считаю себя очень ленивым человеком.

– Знаешь, мой дорогой, лениться сможешь, когда будешь лежать в гробу.

Трамвай остановился на их остановке, они сошли по ступенькам на тротуар, а потом вернулись на дорогу. Все вокруг укрывал снег. Они через поле направились к приюту. Верхний слой снега уже слегка затвердел и похрустывал под ногами, как корочка десерта крем-брюле, которого им в жизни не доводилось пробовать.

– Мне нравится, когда ты называешь меня «мой дорогой», – сказал Пьеро.

– Неужели?

– Ну да. Просто удивительно, как сильно мне это нравится.

– А почему тогда ты мне в ответ не скажешь что-нибудь в том же духе?

– Ладно… хорошо… как ты сегодня… любимая?

Они оба захихикали.

– Ну и что? Как ты теперь себя чувствуешь?

– Хорошо, очень хорошо.

– Правда?

– Да.

– Любимая.

– Дорогой.

– Любимая.

– Дорогой.

Они смолкли, глядя друг на друга. Снежинки летели вниз и падали им на нос, на губы, таяли на лице и румянили им щеки.

– Любимая.

– Дорогой.

Их губы блестели, алели и манили Розу и Пьеро друг к другу. Вот так в тринадцать лет они дали друг другу брачный обет.

Весной они продолжали походы в город. Все, что раньше им представлялось белой страницей, начинало обретать цвет. Распускавшиеся цветы были как нижнее белье, сорванное порывом ветра с веревок. С чугунных ворот свешивались орхидеи, как девушки в нижних юбках, спрашивавшие почтальонов, нет ли для них писем. Они ходили в город до осени, когда листья на деревьях стали как цветастые обертки для сладостей, как память о чудесных летних деньках.

Роза и Пьеро давали представления во всех значительных домах Монреаля. Они совершенно свободно говорили на двух языках и потому играли как перед зрителями, говорившими по-французски, так и перед англоговорящей аудиторией. Монреаль был самым восхитительным городом в мире. Ему хотелось поведать двум сиротам свои истории. А какому городу не хочется себя похвалить? Фавны на горгульях тянулись с фронтонов зданий, нашептывая о своих любовных похождениях. Толстый сом в оранжерее божился, что знает секреты фондовой биржи. Кони на скаку поднимали головы, готовясь к битве со статуями русалок на пруду. В витрине магазина игрушек электрический поезд без устали обегал вокруг малюсенькой горы, а внутри вагончиков дремали лилипутики-пассажиры в малюсеньких беретиках. В то время чувства Розы и Пьеро друг к другу становились все сильнее и глубже.

Так прошли два года. В 1929 году им исполнилось по пятнадцать лет, и то, что вскоре случилось, видимо, было неизбежно.

Когда они находились в приюте, их часто разлучали, как обычно разделяют девочек и мальчиков. Роза шла в спальню после причастия, когда увидела Пьеро. Он сидел на скамье у стены рядом с раздевалкой для посетителей. Лицо его расплывалось в широкой глуповатой улыбке.

– О чем ты думаешь? – осведомилась Роза.

– Не хочу тебе говорить, потому что, если скажу, ты можешь огорчиться и сильно разозлиться.

– Да ладно, скажи мне просто, о чем ты думал, и прекрати разыгрывать этот смешной спектакль.

– Можно я скажу тебе это на ушко? Мне не хочется, чтобы кто-нибудь, проходя мимо, услышал, что я тебе скажу.

– Никто нас не услышит.

– Если кто-нибудь еще узнает, о чем я думаю, я сгорю от стыда.

Роза наклонилась, чтобы ему было удобнее придвинуться поближе. Она чувствовала его губы рядом со своим ухом. Его дыхание касалось ее слуха раньше слов. Ей одновременно хотелось и отпрянуть от Пьеро, чтобы предотвратить неприятность, о которой он говорил, и приникнуть к нему. Двойственность этого ощущения донельзя ее озадачила.

– Мне хочется снять с тебя чулки, чтобы увидеть все твои пальчики на ногах. И каждый пальчик хочется поцеловать.

Эти слова Розу просто потрясли. Они ее потрясли потому, что она не вполне им поверила. Она, конечно, слышала всякие разговоры о том, что такие слова иногда произносят. Но Роза не приняла их за чистую монету. Ощущение у нее было такое, как будто он держал в руках стеклянную банку, в которой плескалась русалка. Или шел по улице и вел на поводке единорога.

Она уже разомкнула губы, чтобы ему ответить, но во рту у нее пересохло, а горло оказалось пустым, там совсем не было слов. Как будто она открыла холодильник, чтобы взять бутылку с молоком, а там было пусто.

– А еще мне хочется, чтобы ты коснулась моего члена. Просто взяла бы его в руку и очень сильно сжала.

Она бросила взгляд вниз и увидела, что его штаны вздулись.

– Он набухает и твердеет каждый раз, когда я думаю о том, что делаю с тобой такие вещи.

Сестра Элоиза заметила, что они шепчутся. Она быстренько проскользнула в часовню и зашла в раздевалку через заднюю дверь. Там она села на скамью и через вентиляционное окно стала слушать, о чем говорили Пьеро с Розой по другую сторону стены. Такие вентиляционные устройства были сделаны в каждом помещении, чтобы никто не мог остаться в уединении.

На самом деле Пьеро не шептал на ушко Розе. Он только произносил слова чуть тише, и голос его звучал более хрипло, чем обычно. Почти так, будто слова скинули с себя одежду. И потому сестра Элоиза слышала каждое из них.

Она очень рассердилась. Это был так пошло. Пьеро не хотел иметь с ней никакого физического контакта, делая вид, что он чистое создание, стремящееся к невинному и святому союзу. А теперь он изъяснялся языком маркиза де Сада, да так искусно и складно, как мог бы говорить Казанова.

В монахине вскипела ужасная бесконтрольная ярость. Но, как обычно, ее гнев был направлен не против Пьеро. Ее переполняла ненависть к Розе, которая на деле была лишь пассивной слушательницей. Роза даже ответить была не в состоянии. Как будто Розу угощали вишней в шоколаде. Как будто Роза собиралась получить все то, от чего сестра Элоиза всегда уговаривала себя отказаться.

По другую сторону стены Роза быстро выпрямилась, испуганная словами Пьеро. Хотя на самом деле это был не испуг, его слова вызвали у нее такое чувство, будто она делает что-то странное. Как будто ее тело обрело собственный разум. Ей хотелось снять с себя всю одежду. Ей хотелось, чтобы он назвал ее миссис Пьеро.